— А куда ты собрался?
— Перечитай «Маленького принца» и все поймешь. Через несколько дней моя звездочка появится надо мной. Экзюпери очень точно описал все это.
Я хорошо отношусь к Понимателю. Для меня он нормальнее многих нормальных. Тем более, что мы оба любим Экзюпери, а нынче это встречается не часто. Но все равно я с трудом удерживаюсь от улыбки: небритый, неухоженный Пониматель мало похож на Маленького принца.
— Так справишься? — переспрашивает он.
— Мне бы прежде, чем браться за других, в себе разобраться сначала. Может быть, лучше Толя? — применяю я запрещенный прием, попросту говоря, пинаюсь спихнуть Понимателя на Толю Ножкина. Правда, я уверен Толя на меня не обидится, — они с Понимателем друзья.
— Я и так собирался с ним поговорить, — тут же соглашается Пониматель. Он ни с кем никогда не спорит. — Только запомни: пока не поймешь того, кто рядом, себя тебе не понять.
Возвращается Шурик. Привычно высказывается о шефе. Извлекает из стола дежурный бутерброд. Кто-то пошутил однажды, что по дороге на работу Шурик платит за провоз своих бутербродов, как за провоз багажа, — такие они большие. Бутерброд и в самом деле гигантский. Шурик наглядно опровергает ломоносовскую формулу: «Сколько чего у одного тела отнимается, столько присовокупляется к другому». Еда исчезает в нем в невероятных количествах, но, мы знакомы уже пять лет, он остается все таким же вопиюще худым.
— У Ножкина сидит Пониматель. Не дай Бог сюда явится, начнет мозги компостировать, — говорит Шурик с набитым ртом. — Толя с ним чуть ли не в обнимку, прямо близнецы-братья...
Когда-то, говорят, Толя Ножкин был неплохим журналистом, но с тех пор много воды утекло. Или он исписался, или семейные неурядицы его добили, но на моей памяти он не столько пишет, сколько мучает бумагу. Лишь изредка Толя преображается. На прошлой неделе, к примеру, он выдал отличный фельетон о строительстве Дворца муз. Но в газету фельетон не попадет. Редактор, прочитав его, сказал: «Так писать еще рановато. Подождем». Он большой любитель ждать, наш редактор.
Обычно за свои материалы Ножкин не борется, а тут пытался возражать, но куда там!.. Шеф подрядился к нему в соавторы и три дня превращал текст в нечто глубокомысленно-тягомотно-бессмысленное. Толя переживал и... со всем соглашался. Что поделаешь: оказавшись в редакторском кабинете, он перестает говорить нормальным человеческим языком и вообще похож на кролика, приглашенного удавом на завтрак.
Ира с обычной своей категоричностью утверждает, что Ножкин уже все. Но она же часто повторяет: «Толя — совесть редакции». И действительно. Ножкин честен, как зеркало, и потому беспощаден к себе. Редакторского гнева — а гнев этот падает только на тех, кто даст слабину, — он боится не из трусости, а оттого, что знает за собой грех великой гордыни и, следовательно, способность наговорить шефу таких гадостей, что после останется лишь хлопнуть дверью. И куда тогда деваться ему, журналисту, потерявшему перо, но ничем иным зарабатывать себе на жизнь не умеющему? А дома — семья, дома — больная жена, которую приходится раз в полгода возить в столицу — на одних билетах разоришься — на какие-то сложные процедуры.
Когда месяц назад мы отмечали сорокалетие Ножкина и, ясное дело, желали ему дожить до ста, не меньше, он тихо отвечал: «Мне бы, ребята, десятка полтора годков еще, чтобы дочь поднять, и больше ничего не надо». В этих словах нет позы. Он именно так думает, именно ради этого и живет. Хорошо знать, ради чего живешь!
А ради чего живу я?
Ради работы? Я люблю ее, я рабочая лошадка. Но покривлю душой, если скажу, что на работе для меня замыкается мир. Ради «вечной книги, которую я обязательно, напишу» (строка из дневника, который я вел лет в двенадцать)? Нет, я давно уже понял, что мне не вытянуть «вечной книги», — да и с обычными книгами не очень-то получается. Ради будущих детей? Но сначала я заканчивал университет, потом жена институт, потом мы решили немного пожить в свое удовольствие, потом...
Иногда найти нужный, единственно необходимый вопрос труднее, чем ответ на него. Но когда такой вопрос найден, он требует немедленного ответа, который сразу расставит все по местам.
Но ответа нет. Наверное, его нет вообще.
А я — так бывает, когда подходишь к пределу, — вдруг понимаю, чувствую кожей, что должен ответить сегодня, сейчас.
И я — нет, не я, это рука сама набирает номер — звоню жене на работу и, дождавшись, пока ее позовут, говорю: