— Вы и такие, как вы, убили Толю, — повторяю я.
Шеф лихорадочно роется в карманах. Достает трубочку нитроглицерина.
— Выйди, — шепчет Олег, заместитель редактора и, между прочим, мой однокурсник. — Я умоляю тебя, выйди.
Я мотаю головой.
— Выйди, выйди, — одновременно говорят несколько голосов.
Редактор дрожащей рукой извлекает таблетку.
Выхожу.
Стою в коридоре, уверенный: сейчас ребята скажут ему все, что думают, и тоже окажутся здесь. Но проходит минута, пять, десять — никого. А я стою, как последний дурак, под дверью и прислушиваюсь.
Бреду к себе. Через полчаса звонит Олег и просит зайти. У него набито народу.
— Безумству храбрых поем мы славу, — встречает меня Олег.
— Громко вы все ее пели в редакторском кабинете...
— Ты требуешь от нас массового героизма, а это явление нечастое.
— Ага, он как тот крысолов, — добавляет Шурик. Дудит в свою дуду и зовет нас топиться, а мы помним, что редактор одной ногой на пенсии, и топиться не хотим.
— Резонно. Каждый умирает в одиночку.
Я хочу уйти. В сущности, всех дел мне здесь осталось, что написать заявление по собственному желанию.
— За кого ты нас принимаешь?! — останавливает меня Амиран. — Если что, мы тебя в обиду не дадим. И вообще, не валяй дурака. Тебе интересно, что сказал редактор, когда ты вышел?
— Нет, не интересно.
— А он сказал, что вы оба погорячились. Ты согласен, что ты погорячился?
— Да, я погорячился...
Шурик вдруг прыскает. И — смеются все. Цунами смеха. Обида заползает куда-то вглубь. В самом деле, чего я от них хотел? Чтобы хором объявили забастовку? Чтобы коллективную жалобу в небесную канцелярию накатали?
А у меня — уходя я не запер дверь — сидит Сын героя и, закинув ногу на ногу, читает очерк о своем отце.
— Вам никогда не говорили, что нельзя брать бумаги с чужого стола?
— Они лежали, и я думал... — Сын героя подскакивает, ровняет листы в аккуратную стопочку и преданно смотрит мне в глаза. — Знаете, у меня сын растет, школу заканчивает. Мечтает быть похожим на деда. Нельзя ли и его упомянуть, в смысле — продолжатель традиций? Ему в будущем году в институт поступать, способный такой мальчик...
Раздражение как-то сразу уходит. Ощущение такое, будто присутствуешь на вскрытии — побывал однажды, когда писал о патологоанатоме, — и муторно, и любопытно.
— И вы будете показывать газету приемной комиссии?
— Мало ли как сложится... — Он делает неопределенный жест и тут же спохватывается: — Я принес вам протокол вчерашнего собрания и текст выступления управляющего.
— А разве он был на собрании?
— Не был, а выступление есть.
Входит Шурик с громадным куском яблочного пирога.
— Шурик, — говорю я, — тебе не нужен итальянский унитаз? Нежно-голубые тона.
Сын героя напрягся и приобрел сходство со спринтером за мгновение до выстрела стартера.
— Какой еще унитаз? — не понимает Шурик. — Хочешь штруделя отломлю? Хорошо звучит — штрудель...
— Нужно про сына вот этого товарища написать. Молодой парень, отличник учебы, общественник. Правильно говорю: общественник?
— Общественник, общественник! — благодарно кивает Сын героя.
— Участник? — спрашивает Шурик.
— Что? Чего участник?
— Чего-нибудь.
— Он очень хороший мальчик, марки собирает...
Шурик исподлобья изучает меня.
— Я сейчас, — говорю я, — мне нужно по делу.
— У меня тоже дело, — окончательно просекает ситуацию Шурик.
Но я первым успеваю выскочить в коридор.
Когда через час я возвращаюсь, Шурик встречает меня недобрым ворчанием. Сын героя подверг его жуткому прессингу, даже в туалет сопроводил. Сулил подарить английский смеситель.
Я виновато молчу. Шурик распаляется:
— Что за идиота ты на меня навесил!
Нет, Шурик, Сын героя не идиот, не примитив, убежденный, что за смеситель можно купить все и вся. Он отлично знает, что кое-где и не обломится. Но у него нет комплексов. На его гербе мог бы быть начертан гордый девиз «Добиваться своего!». Способ не важен. В конце концов победитель не тот, кто сохранил чувство собственного достоинства, а тот, кто добился желаемого. Честь — понятие неконкретное, а то, что не имеет четко обозначенной цены, для него и вовсе цены не имеет. И в то же время он не лишен самолюбия, но это самолюбие своеобразное, существующее в точном соответствии с девизом. Он не хочет быть лидером, это всегда риск. Его устраивает роль шестерки. Он не трус, но на пулемет не пойдет — ни ради других, ни даже ради исключительно собственной выгоды. Он добьется своего тихой сапой, не высовываясь. Ну а не добьется — подождет и, если очень надо, повторит попытку. И в концлагере он выживет, не став предателем. А если уж и донесет на соседа по нарам, то разве что в самом крайнем случае, когда деваться будет совсем уж некуда...