Но однажды... Мне не спалось. Тихо, чтобы не разбудить Иру, я вышел покурить. За изгородью, на берегу, кто-то разводил костер. Я пошел посмотреть.
— Почему не спишь, писатель? — раздался голос Нико, едва я ступил на песок.
Я молча подошел к костру.
— Зря не спишь, — сказал Нико. Мне показалось, он ухмыльнулся. В свете разгорающегося костра рыбак выглядел необычно: по лицу его пролегли глубокие тени.
За спиной Нико я увидел толстые пачки бумаги и спросил:
— Что это? — но мог бы и не спрашивать — сверху была крупно написана моя фамилия.
Нико расхохотался и бросил пачку в костер.
— А говорили, рукописи не горят. Твои — горят. Тебе никогда не написать книгу о счастье. Ты слаб, ты боишься себя. Где женщины, которых ты любил? Их нет. Где твои друзья?..
Я слушал, будто речь шла не обо мне. Слова застревали в горле.
— Но я могу сделать тебя счастливым, — сказал Нико и протянул мне лист бумаги с обожженными краями.
Я стал читать:
— Я, Иоганн Георг Фауст, собственноручно и открыто заверяю силу этого письма. Для точного свидетельства и большей силы написал я его своей рукой. После того как я положил себе исследовать первопричины счастья и самому счастливым стать, у людей подобному я не мог научиться и посему предался духу, посланному мне, и избрал его, чтобы он меня к этому делу приготовил. За это я обещаю ему, что он волен будет, когда захочет, управлять мною и распоряжаться всем моим добром — душа ли это, тело, плоть или кровь. Подписываюсь в этом и собственной кровью разум, чувства и мысли свои сюда присоединяю...
Это был кусок моей повести, где я почти дословно использовал «Народную книгу» о докторе Фаусте.
Нико бросил в костер оставшуюся бумагу. Пламя взвилось вверх, оставляя на черной поверхности ночи светлые царапины искр. Дым закрутился спиралью, сгустился, и в воздухе над костром возник тигель.
— Отвори себе жилу на левой руке, — приказал Нико, протягивая мне нож. Я повиновался. Кровь закапала в тигель, закипела. Нож превратился в измятое гусиное перо.
— Теперь подписывай, Фауст! — захохотал Нико.
— Нет! Не-е-е-ет! — раздался вдруг жуткий, ни с чем не сравнимый крик, похожий на неестественно громкий хрип.
«Ира, это Ира», — подумал я безучастно. В голове моей бухали тяжелые колокола.
— Подписывай, Фауст! — повторил рыбак. — Я сделаю тебя счастливым!
Бородка клинышком, появившаяся у него, мелко тряслась в такт смеху.
Я обмакнул перо в кипящую кровь и снова услышал крик. Непонятно как, Ира оказалась между нами. Раскинув руки, она загородила меня; так птица защищает гнездо. Рыбак попятился, глядя Ире в глаза, на ощупь нашел ногой в воде лунную дорожку и исчез.
Я выронил лист с договором...
— Очнись, милый, что с тобой? — издалека, сквозь стон колоколов, донесся до меня голос Иры. — Очнись, милый...
— Что с вами? Вы так кричали...
Я открыл глаза и увидел над собой Марину.
— Дверь была незаперта, — пояснила она.
Я сидел в кресле. На столе валялись скомканные листы бумаги. «Я спал, все снилось», — подумал я, но облегчения не испытал. Марина продолжала стоять посреди комнаты. Мне стало неловко. Я хорошо помнил, что запирал дверь.
— Вы так кричали, — повторила она.
Кошмар вес еще владел мною. Не дождавшись приглашения, Марина сняла пальто и села.
Марину я знал давно и даже когда-то пытался за ней ухаживать, но так и не преодолел границу между «вы» и «ты». Потом все это забылось.
— Ну и пыль же у вас, — сказала она, проведя рукой по столу. — Так вот, зачем я пришла. Нас отправляют в командировку в Н.
— У меня отгулы.
— Начальство знает. Но ехать все равно некому.
«А почему бы и не поехать? — подумал я. — Надо переменить обстановку». Но главным, конечно, было не это: мне хотелось сбежать от приснившегося кошмара — казалось, стоит остаться одному, и все повторится.
— Когда ехать?
— Завтра утром.
— Вы можете подождать меня сейчас?
Марина кивнула.
Я выволок дорожную сумку и стал, не особо разбираясь, швырять в нее то, что могло пригодиться в поездке. Марина с удивлением наблюдала за мной.
— Все. Готово, — сказал я. — Можно идти.