Я постучал по стеклу. Дежурная оторвала голову от стола, разлепила веки.
— У вас есть телефонная книга?
Она укоризненно посмотрела на часы и кивнула на столик, за которым я только что сидел. Я обернулся и увидел телефонную книгу; кроме нее и газеты, на столике больше ничего не было.
— Что-нибудь случилось? — спроста дежурная.
— Нет. Все хорошо.
Я быстро нашел то, что искал. Стрепетов В.М., Лермонтова, 17, и — номер телефона. Стрепетовых в книге было двое, и у одного — Витькины инициалы. Я сразу уверился, что это и есть Витька; по привычке я называл его, как в детстве.
Эйфория вчерашнего очищения прошла, и я обнаружил, что другим не стал. Придуманный мир ушел, Стрепетов остался. Сделав круг длиною в полжизни, я вернулся к началу. Или нет, я не жил — я спал: со мной ничего не происходило в эти годы. Я спал, придуманный мир убаюкивал меня, а жизнь шла вперед; будто я, выскочив на какой-то станции, только сейчас заметил, что колея заросла травой, и понял: поезд давно ушел.
Обида всколыхнулась во мне, обида-зависть к тем, кто уехал в этом поезде и не ощутил моего отсутствия. Полтора десятка лет она поддерживала тлеющий костер воображения, теперь, взбунтовавшись и не находя выхода, сжигала меня. Я почувствовал себя беззащитным перед ней и оттого вдруг осознал: мне будет не хватать придуманного мира. Хоть на мгновение я вновь захотел войти в него. А раз так — он не умер, он лишь притворился мертвым в надежде опять завладеть мной; я начал понимать, что никогда не был его повелителем. Марионетка Фауст — вот кто я!..
И тут я подумал: «Марина... Она одна может помочь мне. Я сейчас пойду к ней, и мы уедем. Плевать на командировку, мы забудем про все». Казалось, стоит зарыться лицом в ее ладони, и все станет на место.
Найдя в полутемном коридоре ее номер, я постучал. Послышался шорох и стих.
— Марина, — позвал я шепотом.
Никакого ответа.
Я постучал снова и, уже не соизмеряя силу голоса, крикнул:
— Марина!..
Нацепив шоры, я рвался уйти от придуманного мира, как — все равно.
Марина открыла дверь испуганная и заспанная.
— Что опять стряслось?
— Марина, давай уедем отсюда. Улетим первым же самолетом. Та женщина... она здесь, в этом городе...
Из номера напротив высунулась растрепанная голова и нехотя спряталась.
— Тише. Ты всех перебудишь, — сказала Марина. — Поговорим утром.
— Нет, сейчас, — настаивал я. — Нам надо уехать.
— Ты бежишь не от нее. От себя...
— У меня есть ты. Я забуду ее.
Марина улыбнулась.
— Ты нужна мне, — выдохнул я. Спазм схватил горло.
— Я не гожусь в палочки-выручалочки...
Мне следовало уйти, но я еще долго нес всякий вздор, пытался целовать ей руки, клялся в любви, угрожал что-нибудь сделать с собой, и чем больше я говорил, тем жестче становился ее взгляд.
Я вернулся к себе, когда за окном стало светлеть. По-прежнему храпел сосед. Не раздеваясь, я бросился в кровать; лежал в каком-то истерическом полусне-полубреду. «За что?! — спрашивал я. — За что, за что?!»
Дырявая лодка несла меня по зеркальной глади, и в каждом всплеске звучало: за что? за что? зачто?.. зачто... за что...
И некому было вычерпывать воду.
Я проснулся (или пришел в себя?) поздно, но вставать не спешил. Передо мной то быстро, то замедляясь и останавливаясь стоп-кадром прокручивалась моя жизнь. Я раскачивался на весах-качелях и был или ни-в-чем-нс-виноват или во-всем-виноват, спор уходил в сторону и вновь возвращался на круги своя, ничего не решая.
Часа в два я спустился вниз за сигаретами. Решение возникло мгновенно: я подошел к висящему на стене телефону и позвонил.
— Да-а-а... — Только дети умеют так растягивать это слово.
— Здравствуй. Это квартира Стрепетовых?
— Да-а-а...
— Позови, пожалуйста, маму или папу.
Молчание. Потом долгое шуршание.
— Мама и папа на работе. А у меня грипп.
— А кто же с тобой?
— Никто. Я уже в школу хожу, — обиделись на том конце.
— Молодец! — похвалил я. — Как тебя зовут?
— И-ира...