«До-то-вор, до-го-вор», — простучали капли по асфальту. «Догово-о-ор», — густым басом протянул ветер. «Догов-в-вор, догов-в-вор», — пропищала, прохлюпала грязь под ногами.
Они остановились у светофора. «Ну же, представь! Ну!..» — забесновался рыбак. Я бессильно хватал влажный воздух.
«Сейчас зажжется зеленый. Они будут обходить лужу на переходе. Стрепетов подаст Ире руку», — зашептал рыбак моим голосом. Из-за поворота вывернул автобус. «Сейчас, сейчас!..» Они дошли до середины улицы, когда светофор замигал желтым. Стараясь не замочить ноги, Ира сделала шаг вперед, и только тут Стрепетов посмотрел направо... Завизжали тормоза. Последним движением он успел оттолкнуть Иру... Автобус ударил его сбоку, и, пока он медленно, бесконечно долго падал под колеса встречному потоку машин, в моих ушах бился торжествующий гогот.
Я не помню, как вернулся в гостиницу. Едва я зашел в номер, сосед протянул мне записку. «Дорогой Гошка! — писал Стрепетов. — Как мы рады...» Я не стал читать дальше, опустился на стул и закрыл глаза.
Я очнулся с мыслью, что завтра надо будет наврать с три короба, чтобы отменить командировку, и купить билет на самолет — пусть с пересадкой, но все быстрее, чем на поезде. И побриться нужно...
И еще — очень хотелось сеть.
Я стряхнул остатки сна и увидел, что сижу в домашнем кресле за столом, по которому разбросаны листы чистой бумаги.
Я никуда не ездил! Ничего не было! Все — сон! Был только длинный и страшный сон! Театр теней. Великий обман. Чушь. Глупость. Вывих сознания.
Хотелось есть. Я встал, чтобы сделать бутерброд, и...
Ира сидела у дверей. Она была такой же, как в придуманном мире, она пришла оттуда, и, значит, — ее не было вовсе.
— Я пришла за тобой, — сказала она. — Ты стал опасен.
— Дверь заперта, ты не могла войти, — усмехнулся я. — Уходи. Тебя нет. Я сам придумал тебя.
— Мы уйдем вместе. Твое место не здесь. Ты — убийца!
— Ничего не было. Я спал. Это был сон. Сон!
— Пусть так. Но время твое истекло. Ты убил свое прошлое, и будущего у тебя быть не может.
Я был уверен: она сейчас растворится, развеется в воздухе. Я шагнул к ней и задел стул, оказавшийся между нами. Стул не покачнулся. Моя рука прошла сквозь него.
«Все. Конец», — осознал я и в последнем страхе закричал:
— Я не виноват! Не виноват!
Откуда-то сверху мне под ноги слетел измятый лист с обожженными краями. По потолку зазмеилась трещина, перешла на стену, и от нее паутинным узором пошли другие трещины. Посыпалась штукатурка. Поползли обои, разворачиваясь пыльными лепестками. Стена за спиной закачалась и рухнула. И все это — без звука.
Ира стояла молча, не двигаясь. Я бросился мимо нее в коридор. Дверь раскачивалась на одной петле, и за нею ничего не было. Не было лестничной площадки, квартиры напротив, лестницы. Ничего. И там, где за стеной полагалось быть городу и людям, тоже ничего не было. И неба не было. Впереди, сверху, снизу — пустота, пронзительно ясная, уходящая в бесконечность пустота...»
Шеин пропал пятнадцать лет назад. Даже милиция не искала его. Тогда же был снесен дом, в котором жил Шеин. На его месте разбили парк.
ТАЙНА ВСЕХ
Ночь прошла беспокойно. Боли не было, но тягостное ее предощущение будоражило сознание. Одни и те же мысли, пустые и незначительные, вроде той, что зря летом выкрасил балкон в зеленый, когда надо бы в голубой, медленно сползали в глубину бездонной воронки, чтобы через минуту-другую возникнуть снова.
Юрий Сергеевич не желал признаться, что сам цепляется за эти мысли-мыслишки, словно надеясь загородиться ими от главной мысли, простой и страшной, под знаком которой существовал в последние недели. Жизнь оборвалась, когда он, обманув бдительность медсестры, заглянул в свою историю болезни. Не в ту, что сфабриковали специально для него, а в настоящую, с приговором ясным и четким, обжаловать который можно разве что у Господа Бога. Поначалу он совсем не испугался, только удивился своей наивности. Он угодил в больницу с внутренним кровотечением и, когда ему сказали, что виной всему полип, без опасений лег на стол. А они вскрыли и зашили. Неоперабельный рак. И точка.
Наташе, с которой вот уже шестой год жили вместе, он ничего не сказал — так и обманывали друг друга. Выговорился сыну, когда тот приезжал по делам, в командировку. Сын расстроился, полночи прокурил на кухне, а утром предложил ехать с собой — обещал определить в хорошую столичную клинику. Юрий Сергеевич отказался. Не то чтобы не верил в возможности сына — наоборот, знал: сын, если обещает, сделает, — но ехать в неизвестность не хотел. Представить было жутко себя среди чужих, жалким и беспомощным. Да и сын, как ни крути, — почти чужой. «Лучше дома», — сказал тогда Юрий Сергеевич. Что именно «лучше дома» он не договорил, а сын отвернул лицо и спросил что-то ненужное. Юрий Сергеевич поспешно ответил, и они долго обсуждали это ненужное и лживое.