После партизанской вылазки с историей болезни жизнь Юрия Сергеевича, доселе выверенная и целесообразная, превратилась в цепь совершенно необязательных событий. Он лишился душевного равновесия, не получив взамен ничего, кроме страшного и бесполезного знания. Нет, что спорить: человеку необходимо знать свой срок, чтобы успеть подвести итоги. Но подведение его итогов не заняло много времени. Он вспомнил и обдумал все, что захотел вспомнить и обдумать, сложил в коробку из-под ботинок письма и фотографии, перехватил резиночкой квитанции денежных переводов, которые когда-то посылал жене и сыну, и опустил в ту же коробку, заплатил вперед за квартиру и свет, чтобы Наташе не суетиться, если он сляжет внезапно, и, как бы обрубив всем этим концы, остался беззащитен перед судьбой. Впрочем, самое важное и очевидное он, как водится, забыл и вспоминал постепенно, по мере неспешного круговорота в темной глубине бездонной воронки.
Биографию он имел самую обыкновенную, скучную — единственный крутой поворот случился в ней давным-давно и не по его воле. В сорок шестом, после демобилизации, он брякнул под рюмку что-то политически вредное и через соответствующее учреждение оказался в замшелом далеке. В сущности, ему повезло: конвейер учреждения на нем пробуксовал и наказание ограничилось ссылкой с туманными сроками. Юрий Сергеевич определился счетоводом на мыловаренный завод, и даже сумел вызвать к себе жену, но жена (наедине называл ее «моя декабристочка») в захолустье не прижилась, через год с небольшим уехала. И сына, едва головку научился держать сын, с собой увезла. Только взрослым и увидел он сына. Мог, конечно, и раньше, но жена подала на развод и вскоре вышла замуж, вот и получилось, что возвращаться после реабилитации было некуда.
Никого не любил, кроме жены. А Наташа... Человеку невозможно одному. Он долго взвешивал, пока не решился.
И не ошибся. Эх, Наташа! Тихая, бесхитростная, все понимает, а терпит: и характер его паршивый терпит, и столичного сына терпит, и убиваться будет, когда одна останется. А сына не любит, крепко не любит. Когда сын приезжает — а приезжает часто, как автозавод строить начали, — забивается Наташа в угол и слова из нее не вытянешь. Или стесняется? Неопределенности своего положения, платьев своих выцветших... А новые покупать отказывается: мне, Юра, и так хорошо. А что хорошего?
Первое время, вернувшись из больницы, Юрии Сергеевич жил в напряженном ожидании. Чего — он и сам толком не мог объяснить; ему казалось, должно произойти нечто экстраординарное, сродни катастрофическому землетрясению. Но ничего такого не происходило, часы и дни утомительно походили один на другой, стекали, как капли из неисправного крана. Ожидание, поначалу полное эмоций и как будто бы смысла, мало-помалу превратилось в тягучую тоску. В молодости он относится к смерти без должного пиетета, почти весело. Теперь же с ужасом за свое достоинство осознавал, что боится умереть — до постоянно липких ладоней, до совершенной потери самоконтроля. Боится и ничего не может с собой поделать.
Боль пришла с рассветом. Далекая, вроде и не боль вовсе, а лишь напоминание о ней. Всю ночь Юрий Сергеевич мысленно выстукивал каждую клеточку своего тела, замирал, вслушиваясь, и сейчас подумал, что сам материализовал предчувствие. Боли нет — он придумал ее, знал, где она может появиться, ждал ее, и она пришла. Забыть про боль — и она уйдет.
А боль росла, не поддаваясь ему. Она склизкой медузой ворочалась в худом, еще крепком теле, дразнила его — пряталась, но тут же, стоило поверить в ее исчезновение, предательски шевелила щупальцами. Только не думать про боль. Не думать!
Хорошо, что есть Наташа. Не придется в больнице... Опять, как тогда в разговоре с сыном, Юрий Сергеевич побоялся назвать предстоящее. И устыдился своей расчетливости, даже приподнял голову над подушкой, огляделся в поисках того, кто мог бы распознать его мысли. Но в сумрачной, по-спартански обставленной комнате он был один — Наташа ушла на ночное дежурство.
Он представил, как Наташа дремлет подле лампы, заключенной в розовый абажур, и ощутил острую вину перед ней. Ни в чем конкретно, а все ж виноват... Горько.