Началось вовсе неописуемое. Аллочка громко закричала, экс-чемпионка, натура впечатлительная, сползла со стула в обмороке, Геша ненадолго протрезвел, а Калерии захотелось домой, в тихую главбуховскую гавань. Один Купоросов мотал головой и ничего не понимал.
Сидоров действовал решительно. Распорядился затащить Жорку на кухню, загнать всех, кроме Аллочки, в комнату и запереть на ключ, а сам принес живой воды и достал с антресолей забывальную траву.
Аллочка билась в истерике.
— Да выключите ее, соседи услышат! — досадливо потребовал Сидоров и отвернулся.
Когда крик оборвался, он увидел Аллочку лежащей рядом с Жоркой. По нежной щечке — целовать бы такую да целовать! — растекалось сизо-малиновое пятно.
— Горе-то какое! — пробормотал Сидоров, но посмотрел на братьев, застывших с довольными лицами, и заорал: — Что стоите?! В лифт их!
И подал пример, ухватив бесчувственную любимую за плечи. В лифте он окропил Жорку и Аллочку живой водой, особенно на нежную щечку не пожалел, помахал забывальной травой, приговаривая:
— Забудьте, что вы были у меня. Забудьте, что я вас приглашал. Забудьте, забудьте, забудьте!
Потом, видя, что Жорка начинает открывать глаза, нажал кнопку первого этажа и выскочил на площадку. За Вольтерянцов можно было не беспокоиться. В комнате процедуре обмахивания забывальным веником подверглись остальные гости.
За стол все если, испытывая некоторую неловкость. Обнаружив провал в памяти, каждый помалкивал об этом и задавал осторожные вопросы соседям. Ответы только запутывали дело. Лишь Купоросов ничем не мучился: он добавил водочки и спал в углу дивана. Наконец поднялся Геша и повторил тост, сказанный в начале пиршества, и все покатилось по накатанной колее.
Время между тем приближалось к полуночи. Без пяти двенадцать Сидоров поймал по радио «Маяк» и, когда зазвучали позывные, махнул салфеткой братьям. Те пальнули в потолок пробками.
— С новым семь тысяч четыреста девяноста седьмым годом! — провозгласил Геша, подставляя бокал под пенную струю. — С новым счастьем!
Сопровождая куранты, раздались звонки в дверь — два длинных и один короткий. Сидоров, несколько расслабившийся и оттого потерявший бдительность, приказал Ларцовым отпереть и обмер — на пороге комнаты возник псих-царевич Иван.
— Ой, ряженый! — обрадовалась Калерия. — Как мило, Саша! Это что же, вы вместо Деда Мороза заказали?
Сидоров неопределенно замычал.
— Здрасьте вам! — поклонился Иван сидящим за столом, и тогда все увидели у него в руках...
— Гусли, — изумленно сказал Геша.
— Самогуды, — подтвердил Иван.
— Так уж и самогуды?
— Трень-брень гусельки — золотые струнушки, — произнес Иван соответствующую формулу.
Гусли отозвались незамысловатой мелодией, отдаленно напоминающей марш «Прощание славянки».
— Что-то вроде музыкальной шкатулки, — констатировал Геша. — Речевой командой включается.
— Растренькались тут. Не дадут поспать человеку, — недовольно пробурчал Купоросов, о котором все успели позабыть.
Сидоров понял, что пора вмешаться, но его опередила Калерия:
— А из «Модерн токинг» они умеют?
— Не надо «Модерн токинг»! — сказал Геша. — Мы, кажется, Новый год справляем. А ну-ка, трень-брень гусельки... м-м... золотые струнушки! Что-нибудь новогоднее!
Гусли пробренчали то же, что и в первый раз, но теперь в мелодию вплелся веем знакомый мотив песенки про елочку. Последние аккорды перекрыл мощный голос Купоросова:
— Прими сто капель и успокойся, — сказал Сидоров брезгливо.
— Я бросил. У меня жена в больнице, у меня дочка, Михалыч...
— Выпей, выпей — нервишки промой. Легче станет.
— Не буду. Я алкоголик, нельзя мне. Михалыч не простит.
— Может быть, вправду не надо? — сказала экс-чемпионка.
— Ты мне, женщина, не указывай! — неожиданно напустился на нее Купоросов. — Захочу и выпью! Я — алкоголик! — Он саданул себя в грудь кулаком.
— На! — протянул ему Сидоров первый попавшийся бокал.
— Тебя как зовут? — вдруг спросил Купоросов психа-царевича.
— Иваном кличут.
— За тебя, Ваня!..
И выпил. И еще налил. И еще выпил. Замотал горестно головой.
— Ох, Ваня! Плохо мне...
Всем стало стыдно, даже Сидорову.
— Ну ладно, выпил и спать домой иди, — сказал он, не зная, как притушить общую неловкость.