Сидоров все-таки закончил филфак, поэтому про Льва Толстого слышал. Ему не хотелось нарушать заповедь, освященную размышлениями яснополянского гения, но... Так мечталось оседлать горячего бензинового коня, что спасу нет! Где уж тут дожидаться следующего тиража?!
Никто никогда не отправлялся на дело столь качественно экипированным — на ковре-самолете, в ушанке-невидимке и сапогах-скороходах. Под ушанку Сидоров натянул чулок, оставленный Нюрой. Выпив перед вылетом стаканчик живой воды, словно камикадзе — саке, он уселся на расстеленный посреди комнаты ковер и приказал:
— Вперед!
Ковер, подогнув края, протиснулся в балконную дверь и лег на заданный курс.
Было три часа ночи. Город внизу вступал в сладчайшую стадию сна. Спали в обнимку Храбрюк с Викторией, спала в больнице жена Купоросова — Зина, спал Михалыч и спал Калистрати. Спали Баобабов, Егор Нилыч, Дмитрий Ефимович, спрятавшийся под крылышком своей дородной супруги. Спала экс-чемпионка по художественной гимнастике, и снились ей братья Ларцовы. Спала Калерия, и снился ей Сидоров с нимбом вокруг макушки, но почему-то на костылях. Спали маменька с отчимом и спала Марья Ипатьевна с мужем Гаевым П.Н., в прошлом победителем социалистического соревнования. Участковый Серафим Затворов спал одним глазом, а вторым, естественно, следил за порядком. Лишь Купоросов не спал, но почему — о том речь впереди.
Что касается Драхмы, то нумизмат и сам точно не знал, спит он или не спит. Поздно вечером он вернулся из гостей и теперь мучился изжогой. Когда Сидоров причалил к балкону, Драхма, только что приняв порцию соды, лежал в полудреме и досчитывал седьмую сотню баранов. Сидоров прислушался и через открытую форточку влез в комнату. Книжный шкаф бликовал в лунном свете суперобложками. Он устремился к цели, сапоги-скороходы зацокали подковами по паркету.
Этого хватило, чтобы Драхма выплыл из забытья. Он увидел, как из шкафа выскочила книга, инстинктивно протянул руку, чтобы подхватить ее. Заметив его движение, Сидоров сразу забыл о своей невидимости и не затаился, а с перепугу ринулся к балкону, по дороге зацепился за стул и упал. Гибрид ушанки и сванской шапочки слетел с головы и покатился под стол.
Драхма, как и полагается владельцу крупной коллекции, постоянно боялся грабителей. У изголовья его кровати имелась кнопка, прикосновение к которой приводило в боевую готовность капканы и включало магнитофон с гипнотизирующим молчанием экстрасенса Кулана Чушпировского. Случилось, однако, то, чего не предусмотрели ни Драхма, ни Кулан Чушпировский.
Сидоров нырнул за ушанкой-невидимкой под стол и почувствовал — то врубился гипноз — потребность помахать руками, что, стоя на четвереньках, делать весьма затруднительно. Но потребность нарастала катастрофически — он заправил книгу за пазуху и стал загребать по полу, будто собирал сор.
Пальцы ткнулись в капкан, плотоядно лязгнуло. Сидоров издал вопль, потрясший дом. Децибелы сотрясли магнитофон, и он замотал в обратную сторону, разгипнотизируя Сидорова и гипнотизируя Драхму. Но, скинув чары Чушпировского, Сидоров не обрел способности соображать — ох, и больно же ему было! Он рванулся всем телом и отодрал капкан вместе с паркетинами, подскочил, пробив головой столешницу, и явил Драхме перекошенное лицо в поплывшем чулке.
Но загипнотизированный Драхма вместо того, чтобы хватать грабителя, самозабвенно водил руками по воздуху. Сидоров, неся стол, как ярмо, побежал к балкону, проломил дверь и вывалился на висящий за перилами ковер-самолет. Ковер тотчас растворился в ночном небе, но долго еще падали с небес на землю странные звуки — будто Господь Бог костерит ангелов в испорченный мегафон.
Драхма изображал пловца посреди океана, пока перематывалась кассета. Отойдя от гипноза, он отключил оскандалившуюся защитною систему, достал чистый лист бумаги и вывел округлыми буквами: «Явка с повинной».
Калерия честно призналась родителям в содеянном, но уточнила, что — хотя ей, в сущности, все равно — Сидоров ее разочаровал.
Супруга Дмитрия Ефимовича, не в силах дослушать рассказ дочери до конца, слегла с мигренью, а сам главбух впал в тяжелую задумчивость: не ожидал он от Сидорова такой прыти. Впрочем, Дмитрий Ефимович не любил пустого теоретизирования и, как практик до мозга костей, вознамерился извлечь из создавшейся ситуации максимум пользы. Завцехом производил впечатление человека поддатливого и, следовательно, должен был поступить, как честный человек.
То, что потенциальный зять де-юре женат, Дмитрия Ефимовича не смущало. Он надеялся развести Сидорова быстро, без суда и других жестоких формальностей.