— Считай, Пендрик, я тебя бесплатно на менеджера обучаю...
«Мели, Емеля!» — подумал Сидоров.
— ...но и мне есть чему у тебя поучиться. Про цех все понимаю, но дача... Ни за какие тыщи не купишь такую...
«Еще бы!»
— ...Мы, Пендрик, одной веревочкой связаны. Куда, знаешь ли, рак с копытом, туда и конь с клешней. Мое — твое, твое — мое...
«Шиш тебе, старый хрен!»
— Поделись технологией обретения дачки, облегчи себе душу.
— Оставьте, Егор Нилыч, свои намеки и любопытство свое тоже оставьте, — собрался с силами Сидоров. — Я же не спрашиваю, где вы взяли глазурные изразцы семнадцатого века для облицовки камина.
— Я секрета от тебя не делаю! — закричал Егор Нилыч, покрываясь красными пятнами гнева. — Из юсуповского дворца изразцы, и если бы ты тогда дурака не валял, и тебе досталось бы!..
— Держите свои секреты при себе вместе с любопытством и намеками! — отрезал Сидоров.
Егор Нилыч качнулся вперед, будто хотел боднуть строптивого зятя, но рухнул обратно в кресло и захрипел. Красные пятна на лице и шее соединились в сплошную синеву. Сидоров ужаснулся, но не растерялся: тотчас в приоткрытый рот тестя капнул живой воды из пипетки.
— Ты уж, Пендрик, на меня не наскакивай, — сказал Егор Нилыч, возвращаясь к жизни. — Одной веревочкой мы... — И когда совсем оклемался, добавил одобрительно: — Ну и сукин же ты сын, Пендрик!
После издевательского намека Храбрюка Сидоров подверг «Запорожец» разным усовершенствованиям: приобрел бамперы от «пежо», фольксвагеновские колпаки на колеса и кучу других деталей с трудными названиями. Пока Ларцовы соображали, куда их пристроить, они лежали в сенях темной металлической грудой и распространяли запах смазки. Идея была заимствована у Егора Нилыча, который, дабы не возбуждать зависти у трудового народа, разъезжал на ЗИМе 1963 года выпуска, под завязку начиненного запчастями от «мерседеса».
Первый выезд модернизированный квазиавтомобиль совершил на базу культхозтоваров, где Сидоров получил лотерейный выигрыш — двенадцатипрограммную стиральную машину «Вятку». Когда, привязав «Вятку» к багажнику на крыше, отъезжали от базы, Сидоров выглянул в окно и вдруг встретился глазами с нумизматом Драхмой. Драхма отвел взгляд, а Сидоров ткнул кулаком в бок сидящего за рулем молодца и заорал «Поехали!», хотя они ехали и без того.
А как же Дмитрий Ефимович? Неужели он спокойно наблюдал, как рушится замужество единственной дочери? Нет, нет и еще раз нет! К чести главбуха будет сказано: он сражался до последнего патрона.
Проведав о вероломстве Сидорова, он вызвал Витька-каратиста и пошел с ним в скульптурную мастерские. Однако на сей раз Сидоров пребывал в обществе Ларцовых, и братья так намяли Витьку бока, что он навсегда начисто забыл все приемы, но зато заговорил по-японски. Впрочем, японский он тоже скоро забыл.
Поняв, что ничего, кроме тумаков, угрозами не добьешься, Дмитрий Ефимович подался к маменьке, но и там его ждало разочарование. Маменька, презрев недавнее сходство позиций, разговаривала с ним через дверь, не снимая цепочки. Когда же Дмитрий Ефимович попытался качать права, дверь захлопнулась, отбив ему пальцы.
Другой бы скис, но Дмитрий Ефимович, в котором за внешностью флегматика скрывалась кипучая натура, не успокоился и вышел на Егора Нилыча. О, что это была за встреча! Описать ее под силу разве что поэту-анималисту, ибо походила она на столкновение зубров во время брачного сезона. С той лишь разницей, что призом победителю на этом ристалище была не симпатичная самочка, а талантливый организатор художественного процесса.
Главбух старался вовсю: упомянув о беременности Калерии, он сочинил Сидорову такую репутацию, что самые выдающиеся развратники удавились бы от зависти. Но Егор Нилыч оказался крепким орешком. Когда Дмитрий Ефимович, решив, что достаточно опорочил Сидорова, дал себе передышку, Егор Нилыч одним-единственным вопросом отобрал инициативу.
— Ну и что вы хотите этим сказать? — спросил он, щурясь маленькими крокодильими глазками.
И далее, что бы Дмитрий Ефимович ни говорил, ответом ему было обидное нуичтоканье. Так и ушел главбух несолоно хлебавши.
Выпроводив тяжкого гостя, Егор Нилыч почесал в затылке и вздохнул с завистью:
— Дает Пендрик! Молодец, черт его дери!