Производя после возвращения уборку на кухне, Нюра обнаружила в буфете полусгнившие-полувысохшие молодильные яблоки. Другая отправила бы их в мусорное ведро, но Нюра не имела привычки выбрасывать продукты почем зря, а потому обрезала гниль и съедобные остатки употребила в яблочный пирог. Когда Сидоров явился с работы, она уже отведала того пирога и Марье Ипатьевне, забежавшей будто бы занять пару луковиц, а на самом деле за сбором разведданных, завернула здоровенный кусок.
Сидоров нашел жену помолодевшей лет на десять. Сообразив, в чем причина, он прочел ей суровую лекцию о вреде чревоугодия, а пирог раскрошил воробьям.
Как переменчива судьба! Полгода назад Сидоров бегал перед женой на задних лапках, и Нюра считала это в порядке вещей. Теперь же она пикнуть не посмела, хотя и сочла действия мужа чистейшим самодурством.
На этот счет она придерживалась простой философии. Мужчина-добытчик — а нынешний Сидоров виделся Нюре именно таким — должен иметь возможность потешиться, выпустить пар, словом, почувствовать себя в естественной доисторической шкуре. Не на работе же, где требуется большая умственная тонкость, выступать ему в истинном обличии. Отлично воспитал дочь Егор Нилыч!
Заметив метаморфозу, происшедшую с Нюрой, тесть подмигнул и похлопал Сидорова по плечу: «Молодец, Пендрик!» А теща, существо бессловесное, ничего не сказала, только заморгала, как кукла.
Во избежание нового конфуза, другие чудесные вещи Сидоров свез на дачу и запер в погребе тяжелым амбарным замком. Он надеялся, утвердившись в послах — не важно с какой стороны, — вступить в открытое владение ими, а пока, предполагая вопросы жены, приготовил смехотворное объяснение, которое высекало улыбку даже у него самого: дескать, добыл все в одном академическом НИИ по великому блату через одного засекреченного ученого.
Кстати, об ученых. Дня не проходило, чтобы они не появлялись на лестничной площадке у сидоровской квартиры. Виной тому был Нюрин пирожок. Марья Ипатьевна и муж ее, Гаев П.Н., отведали его за вечерним чаем и мирно легли почивать. Дочка, зашедшая поутру их проведать, родителей не признала. И сами они глядели друг на друга с большим подозрением.
Случился скандал. Участковый Затворов, выросший как из-под земли, уже чуял запашок крупного преступления, когда выяснилось, что самозванцы весьма похожи на фотографии Гаевых пятидесятилетней давности. Призвали на помощь медицину, и она — да здравствует наша медицина! — доказала, что никакого самозванства нет, а есть неизвестный науке феномен. Тогда-то Гаевых и взял в оборот Институт геронтологии.
Так Сидоров ввел вредную старушку и мужа ее, Гаева П.Н., в мир высокой науки. Марья Ипатьевна, превратившаяся в просто Машу, без труда освоилась в новой роли и раздавала интервью направо и налево. Гаев П.Н., ныне Петя, пустопорожней болтовни не выносил. Он отринул незаслуженную славу, повыгонял ученых и вспомнил молодость — замечательная у него была молодость, вместившая Магнитку и Комсомольск. Вспомнил молодость Петр Никодимович и попросился на Кольский полуостров, где роют сверхглубокую скважину. Просьбу не удовлетворили, мотивируя это его научной ценностью, но он на свою ценность все равно наплевал и сбежал, прихватив из нажитого имущества пару белья и портрет Иосифа Виссарионовича. С далекой станции он прислал жене телеграмму: «ИНАЧЕ НЕ МОГУ ТРУБА ЗОВЕТ УСТРОЮСЬ ДАМ ЗНАТЬ ПЕТЯ».
9. Зауряд-злодеяние
Храбрюк держал штурвал кладбищенского корабля твердой рукой и не допустил крена, который мог бы произойти, перенеси Сидоров и Дмитрий Ефимович свой конфликт на производственные отношения. Едва над сплоченностью рядов нависла опасность, он пообещал, не обращаясь ни к кому персонально, столкнуть смутьянов за борт в набегающую волну.
Дисциплина и строгий контроль были возведены в абсолют. Если при Геше все делалось по вдохновению, то теперь это в принципе стало невозможно. Корабль шел по заранее выверенному фарватеру, каждый из посвященных в истинные цели плавания четко знал свой маневр. Посвященных было немного, сам Артем, Дмитрий Ефимович, Сидоров и несколько рядовых работников, в том числе, разумеется, и братья Ларцовы.
Гешу в дело не взяли, поскольку от идеалистов с эстетскими наклонностями обычно сплошной убыток. Как и предполагалось, он получил под начало крематорий. Штука состояла в том, что крематорий дымил пока только на бумаге, ввод его в действие ожидался не раньше осени. Ничуть не огорчаясь этому, Геша поставил себе маленький столик в углу скульптурного цеха, переволок туда свою многопудовую похоронную литературу и отдался писанию книги о погребальных обрядах южноамериканских индейцев, замысел которой вынашивал с детства. Экс-чемпионка находилась при нем и от скуки кокетничала с молодцами-умельцами.