Наступило лето, с первых дней необычайно жаркое. Спасаясь от духоты, Сидоров почти не покидал дачу.
Дача изменилась неузнаваемо. К творению золотой рыбки прилепились спальный флигель, сауна и гараж. Все это окружал взметнувшийся почти на двухметровую высоту забор, облицованный гранитными плитами, в которых за версту угадывалось кладбищенское происхождение.
В окнах дивной избы вместо бычьего пузыря засверкали зеркальные стекла. Внутри сохранились только печь и полати. Дубовую мебель Сидоров свез в комиссионку, ее место занял финский гарнитур, подарок Егора Нилыча. У подножия стенки лежал ковер-самолет, который Сидоров, выбрав ночь потемнее, пригнал из города своим ходом, а над диваном висела фузея, купленная по случаю с рук, — как уверял продавец, действующая. Иконы были уравновешены картиной неизвестного художника под емким названием «Женщина».
Часть сеней Сидоров отгородил и превратил в туалет по последнему крику канализационной моды. Здесь на фоне голландского кафеля цвета морской волны стоял фаянсовый в розовый горошек французский унитаз. Имелось, само собой, и биде, приобретенное Сидоровым в обмен на три бутылки водки на строительной площадке дома для престарелых клиентов благотворительной закусочной.
Для нуль-транспортировочной бочки был сооружен специальный навес. На его стойке Сидоров лично накарябал ножом график приходов Ивана, согласно которому инопланетянин являлся раз в две недели, по средам. Нюру в эти дни Сидоров с дачи предусмотрительно удалял.
Его встречи с Иваном проходили все будничное. Поначалу он терзал царевича вопросами, вроде того, что думает инопланетное руководство насчет учреждения посольства, но Иван продолжал изображать наивного простачка, и Сидорову надоело играть в кошки-мышки. Понял он: выйдет срок, и Иван сам вызовет его на разговор.
Дары между тем продолжали поступать, что свидетельствовало о немеркнущей благосклонности инопланетян. Среди прочего Иван принес птичье молоко, от которого Сидоров отказался в свое время в пользу других более практичных вещей. Теперь он мог позволить себе и птичье молоко. По вкусу оно оказалось похоже на сгущенку без сахара.
Однажды Иван притащил бочонок живой воды.
— Николаю передай, — попросил он. — Пусть пьет по ковшику каждое утро. Никакое зелено вино его тогда брать не будет.
Сидоров обещал выполнить просьбу, но бочонок, конечно, зажал.
Драхма сделал вывод, что с ним затеяли серьезную игру с большой буквы (Игру). Номер билета он помнил наизусть и — по причинам, которые станут известны в дальнейшем, — заранее знал, какой выигрыш на него выпадет. Возьмет Сидоров стиральную машину или не возьмет — вот что заботило Драхму. Если не возьмет, то следует явиться с повинной, ибо нереализованный билет — доказательство, что насчет Игры он не ошибается. Ведь когда с тобой играют в Игру, главное побыстрее сдаться. Поэтому заявление о явке с повинной с приложенным к нему неразменным рублем лежало у Драхмы на видном месте в прихожей. Если же возьмет, то либо Игра идет чересчур большая (ИГРА), либо понять в происходящем ничего невозможно, кроме того, что Сидоров совсем не тот, за кого Драхма его принимает.
Сидоров «Вятку» взял! Убедившись в этом, Драхма сначала все равно хотел сдаться, потому что по выправке двух молодых людей, бывших с Сидоровым на базе культхозтоваров, сразу понял из какого они учреждения, но потом передумал: если с тобой ведут ИГРУ, сдаваться бессмысленно — не примут да еще и рассмеются в лицо. А Драхма, надо сказать, был самолюбив. Поэтому он решил действовать, исходя из того, что ничего не понимает, и стал жить, как раньше, но с одной маленькой поправкой — перестал оглядываться, нет ли за ним хвоста.
С каждым днем пребывания в амбулатории Купоросова все меньше интересовали контакты с иными мирами. Да и существовал ли он, этот странный инопланетный царевич? Не почудился ли, не зародился ли, в самом деле, как утверждали врачи, в закоулках воспаленного воображения? Алкогольный галлюциноз и тому подобные змеино-ядовитые словосочетания, застрявшие у Купоросова в ушах, все дальше уводили его от Ивана. Он запутался и не знал, кому верить: себе или врачам.
В один прекрасный день Купоросов объявил свой рассказ про инопланетянина бредом и разом превратился в примернейшего пациента. Он ел врачебное начальство глазами и выполнял его предписания, как солдат-первогодок сержантские капризы. Даже человек трудной судьбы злобный медбрат Василий и тот душой на нем отдыхал.