А ведь поначалу Дмитрий Ефимович отнесся к похищению Калерии без должной серьезности и, намереваясь противопоставить ожидаемому шантажу гранитную твердость, держался орел орлом. Предполагал, что Сидоров, встретив отпор, подожмет хвост: вернет заложницу в лоно семьи и сдастся на милость победителя.
Обращаться к властям при таком раскладе было просто глупо. Однако прошел день, другой, третий, а завцехом в ус не дул и шантажировать Дмитрия Ефимовича, похоже, не собирался. Он увлеченно добывал японский мотор для «Запорожца», а в остальном хранил олимпийское спокойствие.
Дмитрий Ефимович засуетился. Не сомневаясь, что Калерия заточена на даче, попытался проникнуть туда, но наткнулся на непреодолимых Ларцовых. Они по очереди дежурили на крылечке и плевали со скуки в бассейн, выложенный кладбищенскими плитами.
Тогда Дмитрий Ефимович предпринял обходной маневр: вооружился биноклем и полез на дерево, с которого просматривались сидоровские владения. Но едва он приладился к ветке, как увидел на соседнем дереве человека, тоже с биноклем, и сверзся вниз подобно подстреленной вороне. Человек тоже спрыгнул на землю, и Дмитрии Ефимович, презрев сердечное недомогание, побежал от него со скоростью молодого оленя.
Погоня не отставала, топала за спиной. Но когда Дмитрии Ефимович добежал до кладбища и, обессиленный, обнял первый попавшийся обелиск, выяснилось, что это была не погоня. Звук, подгонявший его, издавали, хлопая по ветру, фалды пиджака. На обелиске, к которому он приник, черной краской была выведена надпись без знаков препинания: ДОРОГОЙ ОТЕЦ ТЫ МАЛО ЖИЛ НО МНОГО ПЕРЕЖИЛ ОТ ДЕТЕЙ.
Оправившись от конфуза, Дмитрий Ефимович сделал выводы, побудившие его три следующих дня развозить ценные вещи по родственникам и знакомым. Но добро было припрятано и еще несколько дней минуло, а сотрудники отдела по борьбе с экономическими преступлениями на кладбище так и не нагрянули.
Сидоров продолжал в ус не дуть, он упорно не замечал терзаний главбуха. Дмитрий Ефимович понял, что выдыхается. Первого числа он не явился получать свою долю. Нежный шелест купюр, всегда столь любезный ему, нынче отдавался в голове жуткой какофонией.
(Кстати, о деньгах. Раздаче конвертов предшествовало неспешное собеседование директора с каждым из посвященных тет-а-тет. Храбрюка интересовало все — от состояния здоровья подельника до его мнения о проблеме палестинской автономии. Поговаривали, что свой метод он перенял у японцев. Дмитрий Ефимович один выступил против такой унизительной, на его взгляд, процедуры и саботировал ее нежеланием быть в курсе мировых событий. Храбрюк потерпел немного и наказал его материально. Суровая санкция вызвала горячее одобрение компаньонов. Дмитрий Ефимович раскаялся, изучил подшивку «Известии» и с разгона чуть не отнял у Сидорова бразды политинформатора. Бразды Сидоров отстоял, а главбух вплоть до последних событий слыл в коллективе первейшим блюстителем дисциплины и демократического централизма.)
Многочисленные трещинки зазмеились по монолиту главбуховской души. Чем яснее Дмитрий Ефимович понимал, что без помощи властей ему не обойтись, тем страшнее представлялась месть Сидорова за этот запрещенный прием. Тяжко зажил он — не ел, не спал, все мыкался по кругу: Калерия (ах, доченька!..) — Сидоров (подлец, скотина!) — отдел по борьбе с экономическими преступлениями, бывший ОБХСС (свят, свят, Господи!) — компаньоны (гори они синим пламенем!) — тюрьма (решетки в ногу толщиной!) и полное крушение всего, ради чего многотрудно и небеспорочно вертелся пятьдесят с гаком лет.
Даже сны его шли по приведенной схеме. Однажды Дмитрий Ефимович проснулся в кошмаре и вдруг с ошеломляющей ясностью осознал зрящность надежд на благополучный исход. Он заплакал, старый, но, увы, маломудрый зубр. Сердце его разрывалось от любви к пропавшей дочери. И хотя в этой любви было что-то зоологическое, кто над ней посмеется? Кто улыбнется, когда волк воет по сгинувшему волчонку?
Дождавшись утра, Дмитрии Ефимович поехал на кладбище, завел Сидорова за тюфяевского монстра и потребовал разговора начистоту. Логичный Сидоров, не дослушав, обвинит его в клевете. Когда перепалка достигла пика, появились Ларцовы и вставили свое веское слово. Поднявшись с земли, Дмитрий Ефимович понурым вопросительным знаком поплелся домой. Все он понял про Сидорова и про судьбу Калерии — тоже.