Звякнуло.
— Пусть всегда будет солнце!
Звякнуло.
— Пусть всегда будет небо!
Звякнуло.
— Пусть всегда будет мама!
— А вот мать не трожь,...! Не сметь! Это — святое,.........!
— Тогда за дружбу!
Звякнуло. Звякнуло. Звякнуло.
И возник новый голос, металлическим акцентом отличный от предыдущих:
— Господа-товарищи рыбаки! Кто не выйдет на палубу для продолжения репетиции, будет лишен десяти процентов премии по итогам рейса. Стыдно, господа-товарищи! Перед родиной-матерью стыдно!
— Ну, на посошок!......
Звякнуло.
— Если оклемается, спроси, док, где он ушаночку взял.
— А если не оклемается?
— Тогда не спрашивай. Пошли, что ли?
Звякнуло. И все стихло.
Сидоров полежал немного, заскучал и, забыв, что является утопленником, разлепил веки. Но рассмотреть ничего не успел.
— Три-четыре! — гаркнул металлический голос.
И хор — теперь уж самый что ни на есть натуральный хор — проорал:
— Дазасвае-е семисялевай-а гавщина великагобря-а-а!
На этот раз Сидоров попробовал вникнуть в услышанное, но все равно ничего не понял. Однако, подчиняясь глубинному позыву, выкрикнул:
— Ура!
Звякнуло. Это доктор выронил мензурку. И тут же металлический голос, обладатель которого, вероятно, видел сквозь стены, закричал гневно:
- Доктор! Где доктор?! Доктор, вам не стыдно перед матерью-родиной?! Три четыре, господа-товарищи! Три-четыре!
Доктор торопливо звякнул прямо из колбы, подхватил:
— Великагобря!.. — и пулей выскочил наружу...
Ну да: конечно же, Сидоров не утонул! Как он удержался на плаву, пока его заметили с траулера, одному Нептуну известно, но пойти на дно он не имел права — наша повесть без него, что свадебный марш без Мендельсона.
Траулер, подобравший Сидорова, спешил достичь родных берегов к октябрьским праздникам, которые, как известно, отмечаются в ноябре. Еще на подходах к Южному тропику начались репетиции торжественного прибытия. Экипаж дни напролет маршировал подсолнечной сковородкой. Лечебная самогонка, которую доктор гнал из рыбьей чешуи, едва уравновешивала температуру внутри рыбацких организмов с температурой окружающей тропической действительности. Но пришлось оставить и это средство, поскольку созданный при капитане совет по воспитательной работе (бывшее партбюро) признало его идеологически вредным и выставило у медблока кордоны.
Появление Сидоров внесло сумбур в четкую организацию корабельной жизни, и кордоны ослабили бдительность. Рыбаки просочились в медблок через тараканьи щели и тем спасли свои буйные головы от окончательного помутнения. Выходит, не окажись Сидоров на пути траулера, морячки вполне могли не дождаться своих мужей, сыновей и кузенов.
Что же до паруса с фигурой, напоминающей красноармейца, и словом «ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ», то это был гигантский плакат, еще при подготовке к плаванию упакованный в брезент и принайтованный к борту с внутренней стороны. Развернутый, он отлично запарусил. Если бы не это да не попутный ветер, ни за что не пришли бы домой в назначенный срок.
Поначалу Сидорова хотели ссадить в перуанском порту Кальяо. Но совет по воспитательной работе подумал и заключил: Сидоров — наш человек и, возможно, герой. На последнее указывало то, что он забыл собственные имя и фамилию, разучился говорить и понимать человеческую речь, но не потерял способность кричать «ура!». Капитан радировал о нем в пароходство, пароходство обратилось куда надо, и кто надо выявил, что ЖПЖК упразднено в связи с победой над тоталитаризмом, а контролер Кувадло работает ныне в ЖПКЖ, где достиг больших трудовых успехов.
К Панамскому каналу Сидоров обрел место в репетиционной колонне: шагал самозабвенно — куда делось врожденное плоскостопие? Матросы жалели его, бессловесного, и зазывали в медблок пить чешуевку, а совет по воспитательной работе уважал за мужество и ставил в пример другим, хотя и настаивал, чтобы он сбрил непотребную бороду. Сидоров упорствовал, якобы не понимая, чего от него хотят, и сохранял бороду ради маскировки.
Знать бы экипажу, что разум Сидорова был светел, как никогда. Печатая шаг (левой — сапогом-скороходом, а правой достался крепкий матросский ботинок), он неустанно думал, как избежать по прибытии идентификации личности. Сам не помнил, откуда взялось это гадкое словечко — «идентификация».
Но все решилось просто. Когда стали на рейде в виду балтийского берега, из пароходства сообщили, что он — Скорострельчук Эстрагон Иванович, матрос научного судна, потерянный весной в Атлантике. Непостижимо было, как Скорострельчуку удалось продержаться на воде полгода, обогнуть мыс Горн и выплыть в Тихий океан, но тем значительнее выглядел его подвиг, незамедлительно отмеченный почетной грамотой пароходства.