Сидоров осмыслил ситуацию и заявил, что все вспомнил, в том числе и русский язык. Спасибо, дескать, потрясению при встрече с родной землей. А тут и корреспондент ТАСС на катере подоспел.
Интервью, данное Сидоровым, сделало сенсацию. Назавтра, едва он вселился в обеспеченный кем надо люкс на берегу, пришла телеграмма из Лондона — Ллойд (понятно, в корыстных рекламных целях) отныне и навсегда брал Скорострельчука на свой кошт. К обеду принесли телеграмму от американского президента, пожелавшего таким образом засвидетельствовать уважение стойкости русского народа. Оба послания нашли отражение в радиопрограмме «Маяк», и после ужина Сидорова настигла еще одна телеграмма: бывшая жена Скорострельчука требовала исчислять с сего дня алименты с учетом ллойдовского кошта и послания американского президента. Эта телеграмма понравилась Сидорову меньше предыдущих. Он задумался, как отбить наглые притязания, но придумать ничего не придумал, потому что под дверью закричали веселые голоса:
— Открывай, Эстрагон, это мы!
Сидоров собрался духом и сказал в замочную скважину:
— Вы ошиблись, ребята. Здесь никакой Эстрагон не живет.
— Нас коридорная направила.
— Наврала! — не задумываясь, оклеветал коридорную Сидоров, но сразу спохватился: пойдут выяснять и — каюк. — Это которого вы Эстрагона ищете? Который герой?
— Его самого! Того, который кубрик с нами делил, а теперь всю страну прославил.
— Он этажом выше. Передавайте ему мои поздравления.
— От кого передать-то?
— М-м... Скажите, передал простой рабочий человек вместе с искренним спасибо за его подвиг. Сын родится — так я сына его именем назову.
Шаги удалились. Сидоров натянул сапог-скороход, но как ни спешил, все равно опоздал — шаги вернулись назад, когда он, открывая дверь, поворачивал ключ в замке. Ключ мгновенно был повернут обратно.
— Эстрагон, брось дурить! У тебя, оказывается, последний этаж. Голос изменил, шутник! Давай, открывай!
— Здесь дама, — сказал Сидоров.
— А то мы дам не видели! Открывай, открывай или мы сквозь стену войдем!
Сидоров больше не нашел, что ответить, и открыл. В номер вошли три дюжих моряка.
— А где Эстрагон? — удивились они.
— Спит, — сказал Сидоров, умудрившись совместить приглашающий жест с прыжком в коридор.
Эх, шапку-невидимку забыл на вешалке!
Кто надо дежурил в холле под транспарантом «Привет Эстрагону Скорострельчуку — герою нашего времени», он последовал за Сидоровым, но где ему! Сапог-скороход, управляемый биотоками через пятку, понес Лжескорострельчука семимильными прыжками. Не беда, что скакать пришлось на одной ноге, — на рассвете Сидоров прибыл в родной город, убранный флагами по случаю наступившего праздника.
Настоящий Эстрагон Иванович пребывал в это время на принадлежащем Франции острове Поссесьон, куда его прибило Антарктическое циркумполярное течение. Повинуясь холодным медленным водам, герой-моряк обогнул не мыс Горн, а мыс Доброй Надежды и, соответственно, попал не в Тихий океан, а в Индийский. Где находится этот Поссесьон, в пароходстве представляли смутно. Французское владение указывало на близость к Ла-Маншу, но Ла-Манш как раз преодолевал траулер с марширующим по палубе Сидоровым. Так возникла путаница, превратившая Сидорова в Скорострельчука.
Скорострельчук вернулся домой транзитом через Париж спустя неделю после разоблачения Сидорова. ТАСС промолчал, ни Ллойд, ни американский президент телеграмм не прислали. Пароходство вручило ему почетную грамоту, которую не успел присвоить Сидоров, но сделало это в келейной обстановке. А где надо так и не поверили Скорострельчуку до конца в том, что он Скорострельчук. Вскоре Эстрагон Иванович, осуществивший заодно с собственным подвигом мечту Сидорова побывать в Европе, был полностью забыт всеми, кроме, разумеется, бывшей супруги и кого надо. Ныне он ходит в каботажные рейсы, судится из-за алиментов и пишет жалобы в «Книгу рекордов Гиннесса». А зря! Винить ему некого, надо знать, в каком выплывать океане.
Разминувшись со старушками, бредущими с красными флагами к центру города, откуда предстояло разлиться праздничному шествию, Сидоров добрался до своего дома. Прокрался по лестнице, боясь, что услышит Марья Ипатьевна, и позвонил в дверь, на которой там, где раньше была латунная табличка «Сидоров А.Ф.», зияли дырки от шурупов. Трель взрезала утреннюю тишину, и ответом ей было родное Нюрино сопрано.