Кощей сидел в кожаном кресле за громадным столом и сочинял трактат «О необходимости ликвидации секса как такового ради использования высвобожденной энергии для моих лично-государственных нужд по возрождению мирным путем малой целины на благо устранения дефицита грубых кормов и иных дефицитов в связи с предстоящим одолением повальных пьянства и хулиганства на основе переговорного процесса и консенсуса». Самообладания перед лицом вторжения он не потерял и размышлений о лично-государственных потребностях не оставил.
— Коли есть у каждого малая родина, то должна быть и малая целина, — сказал он, с ухмылкой глядя на славную четверку. — В пергаменте небось секретное оружие прячете?
Смекнул поганый!
В ответ наши герои грянулись о наборный паркет и возвратились в свои истинные облики.
— Молчи, убивец! Наше время спрашивать пришло! — подбоченясь, отрезал Еруслан.
— Ваше — так ваше! Хотите руки вверх подниму? Тем более что шансов у вас, друзья сердечные, никаких. Сейчас разберемся, что за оружие у вас, а там...
Кощей поднял руки и прикрыл глаза, сосредотачиваясь на окуляре своего внутреннего взора. А чтобы гости не скучали, принялся пока смущать их спецэффектами. То раздвоится, го расчетверится, то себя в одном месте покажет, а устремится к другому, то бородатым крокодилом о восьми ворсистых ногах прикинется, то плотником и мореплавателем, то девой юной, но порочной, то старухой беззубой и тоже порочной, то маршалом КГБ в гусарской форме, то усы отрастит, то лысым предстанет, то пообещает развеять вселенский беспорядок путем наведения порядка в одном отдельно взятом царстве, то на исторические обстоятельства сошлется и обязуется прекратить провокации, то всем провокациям провокацию устроит, никто и не поймет, что это провокация, то народ на площадь выведет и танками подавит, то гневом воспылает и танкистов осудит, то трубку закурит, то лекцию о вреде курения прочитает, то заявит, что ни в чем не виноват, и потребует наказать виноватых, то ударит себя в грудь кулаком, признается, понимаешь, во всем и опять виноватых наказать потребует, то....
Наконец окуляр внутреннего Кощеева взора настроился, и в душу злодея вошел образ скрытого пергаментом секретного оружия. Затрясся Кощей, как ива под ветром, и ослаб — попался, выходит! Оправдался расчет отважных героев. Взяли они его тепленького, связали сыромятным ремнем крест-накрест правую руку с левой ногой, а левую — с правой. Иначе не лишить Кощея способности к колдовству.
Пока Затворов проверял подходы к кабинету, Еруслан узлы на Кощее, а Грустный Рыцарь изучал трактат «О ликвидации секса как такового», Иван выломал замаскированную под шкаф дверь из кабинета в комнату отдыха, сопряженную с бильярдной и ванной. Марьи — Красоты Ненаглядной не нашел, но песню ее печальную услышал.
Поняли герои, что здесь не без хитрости, и решились на крайнюю меру.
— Но только без меня, — сказал Затворов. — С какой стороны не подойти, а это будет нарушение Женевской конвенции. Ваше царство-государство ее, может, и не подписывало, а я не могу. Права не имею. На милицию и так всех собак вешают, фашистами обзывают...
— Это разобраться еще следует, кто фашист, — возразил Еруслан.
— Все равно нельзя. Даже с ними ихними методами нельзя! — не отступил Затворов.
— Но если очень хочется — то можно!
С этими словами Еруслан Лазаревич освободил секретное оружие от упаковки и поднес к лицу Кощея. Забился вражина, закрутился по полу и — не выдержал: указал, где пленница! В пятом измерении содержалась она, оттуда и песня лилась...
Иван мечом-кладенцом прорубил в пятое измерение окно, и увидели они Марью, горько плачущую над Кощеевыми подштанниками, которые наказали ей вышивать дивным, доселе невиданным узором.
Описать дальнейшее невозможно, потому что нет свидетелей. Иван да Марья лишились чувств от счастья, Еруслан Лазаревич и Затворов от умиления, а Грустный Рыцарь начитался Кощеева трактата и на время перестал соображать. Сам же Кощей пребывал в шоке после применения секретного оружия, которое, из опасения повредить здоровью читателя, описывать также не станем. Читатель и без того, наверное, догадался, что пергамент скрывал парсуну с ликом Кузькиной матери, и потому вряд ли будет настаивать на подробностях.