Из-за обреза крыши выплыл дымящий паровоз. Впрочем, не совсем паровоз, а точнее — совсем не паровоз. Это шел на второй виток совершивший кругосветное путешествие Горыныч, ведомый единственной уцелевшей, но, увы, безумной головой. Сидоров разинул рот на это величественное зрелище, и хорошо — сохранил в целости барабанные перепонки. Потому что устремилась к Горынычу с земли огненная точка и встретилась с искрометной пастью. Страшилище кувыркнулось, вошло в штопор и, упав на дворцовую лужайку, взорвалось.
Не улеглась еще пыль над воронкой, как из леса выехало войско. Впереди скакал Еруслан Лазаревич и зычно кричал непонятно кому, потому что вокруг было пусто:
— Посторонись, народ! Расступись, народ! Не видишь разве, царь-батюшка с царевичем и Красотой Ненаглядной едут!
И точно! Царь-батюшка ехал на белом жеребце, за ним — Иван-царевич с невестой на Сером Волке и далее — все, все, все. Кроме, разумеется, Грустного Рыцаря. Ланцелот, надевший по случаю виктории парадный шлем с яркими перьями, придерживал на плече пусковую установку «стингер» — король Артур наладил снабжение Круглого Стола оружием через бочку на заднем дворе одного из лондонских супермаркетов.
Сидоров разнервничался, когда признал среди прибывших Купоросова, Затворова и Вольтерянца, едущих на велосипедах, и побежал из комнаты, не ведая куда. В коридорах творилась радостная суматоха, никто на него не обращал внимания, но он, подозревая обратное, гнал себя по лесенкам, галереям и переходам, пока не попал в тупик и не уперся в какую-то дверь. Толкнул ее и скатился в полутемный подвал.
Здесь пахло кислой капустой и свисали с крючьев двухпудовые окорока. Едва Сидоров расположился между бочек, дверь отворилась, и голос наверху сказал:
— Отправляй его, Илейка, вниз по лестнице.
— Так ведь провиант попортит.
— Не попортит, он к чарам теперь неспособный. Михалыч, напомни, мин друг, как те называются, что неспособны.
— Импотенты
— Ага! А ну, скажи, отродье бессмертное, будешь порчу на продукты напускать или нет?
— Не буду, — проскрипел новый голос, крайне неприятный.
— А теперь скажи: я импотент.
— Брось куражиться, Еруслан, — сказал тот, кого назвали Илейкой.
— Нет, пусть подтвердит, что он неспособный.
— Я неспособный, — покорно проскрипел неприятный голос.
— То-то же! Толкай его, Илейка, и айда, братцы, гулять!
Чье-то тело с костяным стуком пересчитало ступеньки. Сидоров ужом протиснулся подальше за бочки и вляпался во что-то липкое. Лизнул: мед. Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ.
«Заперли, — подумал он. — Попался!»
— Это верно: попался, — вдруг подтвердил скрипучий голос.
«С кем это он?» — подумал Сидоров, машинально макая пальцы в горшок с медом.
— С тобой. Мы теперь естественные союзники. Развяжи, что ли?
«Подсадная утка!» Сидоров нервно обсосал мизинец.
— Мелок ты, чтобы меня, Кощея, к тебе подсаживали.
— Кощея?! — вскричал Сидоров, и это было первое слово, которое он в завязавшемся диалоге произнес вслух. — Кощея... А почему тебя сюда, в подвал с припасами, бросили?
— Гуманисты они, без тюрьмы живут-обходятся. Лобное место есть, а тюрьмы нет. Либо честно живи, либо без головы ходи!
— А если человек... как бы это... хороший человек, но из-за тяжелых жизненных обстоятельств не совсем чтобы очень честный? — сказал Сидоров, коря себя за то, что раньше не поинтересовался местным уголовным кодексом.
— Ты Маркса читал? Нельзя быть немножко беременным! — добил его цитатой Кощей. — Так и живут они: если кто что где порой, то хрясть его по шее топором — и вся недолга. Правосудие потому что!
— Так ведь ошибки возможны! — Сидоров оставил горшок с медом и не заметил, как вышел на середину подвала.
— Не бывает у них ошибок. Они сердцем-вещуном руководствуются. Ты мне узлы хотя бы ослабь...
Кощей был таким, каким Сидоров и представлял его: скелет, обтянутый сухой кожей. «Чересчур похож», — подумал Сидоров и потому еще больше засомневался, что это Кощей.
Кощей заволновался:
— Нет у меня постоянного облика. Потому и похож, что похожим быть захотел.
— А говорил, к чарам неспособный.
— Мысли читать могу, облики принимать, какие угодно, а более, пока связан, ничего. Разве ж это чары?!
— А... м-м... Горбачева можешь?
Кощей не стал ломаться: вмиг изобразил отца перестройки.
— Здравствуйте, Михаил Сергеевич! Рады видеть вас. Спасибо, что приехали, — залепетал Сидоров, повинуясь могучему инстинкту.
— Как дела? Как настроение? — спросил Кощей голосом Горбачева.