— Дела хороши, настроение хорошее. Коровник новый построили, клевера взошли. С фуражом нынче зимовать будем. Каждой фуражной корове по фуражу. Каждой по потребности, от каждой по способности.
— А с РАПО отношения как? Начальство не давит?
— Сами, все сами решаем, сами давим. Сеять ли, скотину ли кормить, молотить ли, боронить... Все сами. Без указки сверху живем...
— Ну, живите, живите... — сказал Кощей, принимая прежнее обличье. — Уф, взопрел аж, трудно, брат, быть Горбачевым. Ты бы лучше Ивана Грозного или там Дракулу какого-нибудь захотел. Но могу и Несмеяной оборотиться. Девочками не интересуетесь?
— Не интересуюсь! — буркнул Сидоров, лихорадочно соображая, как таланты Кощея использовать себе во благо.
— Да, таланты у меня еще те! — отреагировал Кощей. — Мои возможности, да на службу демократии.
— Много вас таких к демократии примазывается! — отрезал Сидоров. — Мы, не спорю, естественные союзники, но, что касается демократии, находимся по разные стороны баррикады. Поэтому прошу не фамильярничать и в друзья ко мне не набиваться. Между нами возможны только исключительно деловые отношения. — И про себя рассудил. «Ничего не потеряю, если развяжу».
— Наоборот, приобретешь! — воскликнул Кощей. — Хочешь, озолочу и над василисками главным поставлю?
— Хочу! — признался Сидоров, хотя насчет василисков тут же засомневался.
— Это симпатичные такие с телом петуха, хвостом змеи и короной на голове, взглядом убивают...
— Тогда достаточно озолотить, — сказал Сидоров, подумав: «Тебе за одну иглу со мной не расплатиться!»
Кощей на эту его мысль насторожился, но выждал, пока Сидоров одолеет зубами сыромятные ремни. Потом расправился на свободе и спросил, пустив чары:
— Чего ты там про иглу думал?
Сидоров пригнулся — чары просвистели над ним — и стал торговаться:
— Озолоти сначала! — но не мог при этом не подумать про иглу и не вспомнить все, что мог про нее вспомнить.
— Так, значит, Баба Яга, говоришь? Вкручу я ей помело, карге старой! — Кощей полез наугад в первую попавшуюся кадушку, достал моченое яблоко, куснул. — Впрочем, я доволен. Я-то думал: игла в яйце, яйцо в утке, утка в печке... Ох, забористое! Молодильное, кажись...
— В зайце, — поправил его Сидоров. — Хорошо, что довольны-с. Рад стараться!
— Ну да, утка в зайце. Я думал, что Иван уже того зайца, ту утку и то яйцо!..
— Удивляюсь. При вашей проницательности...
— Дурак! У них, такое есть... такое... — Кощей взмахнул руками, отгоняя страшное видение Кузькиной матери. — У кого хочешь проницательность отшибет. Но мне пора. За службу, сослуженную тобой... (Сидоров выкатил грудь, словно надеялся на орден) оставлю тебя в живых.
— Озолотить не забудь.
— Мидас тебя озолотит. Прощай!
Кощей вошел в стену и был таков.
— А я?! — бросился следом Сидоров и набил шишку о камень. — Как же я?!
Он скреб стену ногтями, пытался грызть зубами, лягал, что есть мочи, и вообще производил много шума. И добился, чего не хотел: заскрипели ржавые петли и на верху лестницы появились стражники. Сидоров понял: теперь уж — точно попался! Куда бежать, где спрятаться, как — хотя бы! — внешность изменить?! Побежал он опять в глубь подвала, за бочки.
А стражники в ужасе захлопнули дверь. Понеслась по дворцу-терему весть, что Кощей освободился от пут. Царя-батюшку она застала на кухне, где он сочинял меню к свадебному столу. Топнул царь-батюшка досадливо и приказал трубить тревогу. Вскоре отборные воины столпились в тупике у подвала.
— Тс-с-с... — приложил палец к губам царь-батюшка.
Воины обратились в слух и услышали, как шипят-жарятся проткнутые вертелами быки, как шушукаются девки в сенях и как — в подвале! — чавкает кто-то. Ясно кто!
— Разрешите первым старому разведчику, — с героической простотой сказал Затворов.
— И-эх! Разрешаю! — махнул рукой царь-батюшка и обнял участкового. — Береги себя!
— Не поминайте лихом! — сказал Затворов и приоткрыл дверь.
Мерзостное чавканье заполонило коридор и заставило воинов содрогнуться и крепче сжать рукоятки мечей. Затворов вошел в подвал, и в этот момент чавканье вдруг сменилось младенческим плачем.
Плакал ворох одежд на усыпанном огрызками полу. Затворов расковырял его и добыл наружу запутавшегося в тельняшке младенца.
— Вот тебе, бабушка, и плюрализм! — сказал он глубокомысленно.
Младенец, словно согласившись с ним, пискнул и поднял ручонку с зажатым в кулачке молодильным огрызком.
— Снова оборотился, поганый! — рявкнул возникший из-под земли Еруслан Лазаревич. — Вон, глядите, — он указал на отметину, оставленную школьным знаменем, — у него на жопе дьявольская печать! А нут-ка покажем ему Кузькину мать!