Скользя по мокрому склону, Аверин, весь в грязных разводьях, выбрался на асфальт. Дорога в обе стороны была пуста. Вишневое солнце по-прежнему висело на западе, а с востока, от прятавшейся в низине реки, надвигался густой туман — словно гигантское, похожее на валик облако зацепилось за землю и покатилось дальше, подминая все на своем пути.
Аверин потоптался немного возле смазанных следов, оставленных протекторами, и спустился к машине. Пока он разглядывал повреждения и лазил в салон за вывалившимися из бардачка сигаретами, волна тумана приблизилась. Она сохранила форму, но раздалась вширь и теперь занимала полгоризонта. Высунувшись по грудь из окна лежащей на боку машины, будто из люка, Аверин наблюдал, как дымка быстро наползает на солнце, превращает его в серое пятно с нечеткими краями.
Он достал сигарету, но вспомнил про разлившийся бензин и сунул ее, не глядя, в карман пальто. Туман подбирался вплотную, обступит со всех сторон, опускался сверху, как будто над Авериным опрокинулась корзина с ватой. Клочья падали, смыкались вокруг него в кокон с вязкими стенами.
Стояла первозданная тишина. Аверин отошел от машины на несколько шагов и потерял ее из вида. Вдруг почудилось, что кто-то, скрываясь в тумане, следит за ним, и он завертел головой, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.
Раздражение снова поднялось в нем. Он вытряхнул из пачки сигарету и закурил. Дым вошел в легкие комом. За кашлем он не сразу услышал шум мотора. Гудение раздавалось от реки, какой-то сумасшедший ехал в сплошном молоке.
Припадая на ушибленную ногу, чуть не упав, Аверин выбежал на дорогу. И в этот момент мотор замолк. Машина остановилась где-то рядом, и Аверин пошел в ту сторону, откуда только что доносился звук мотора. Он двигался медленно, не ощущая пройденного расстояния, с изумлением наблюдая, как исчезает, если вытянуть руку, огонек сигареты. Минут через десять он понял: происходит что-то не то, — остановился и негромко крикнул. Никто не отозвался. Он прошел еще немного, крикнул снова и услышал гудение позади себя. Звук удалялся. Аверин развернулся, побежал за ним, крича, но оступился, подвернул и без того болевшую ногу и, проковыляв по инерции еще несколько шагов, остановился. Звук исчез.
Аверин почувствовал, что весь дрожит; холодная волна ходила внутри него и не находила выхода. Он попробовал зажечь погасшую сигарету, но отсыревшие спички пшикали, не давая огня. Нервное возбуждение овладело им, он понял, что не может просто так вернуться к машине и ждать неизвестно сколько, пока не схлынет туман.
За рекой, насколько он помнил, километрах в трех-четырех, если перебраться через мост, была деревенька. Там, предположил Аверин, обязательно найдется тракторист и можно будет попробовать вытянуть машину. Мысль о возможности какого-то полезного действия приободрила его. Он прошелся, намеренно твердо становясь на пострадавшую ногу, и решил, что идти сумеет вполне.
Дорога была плохая. Пешком это ощущалось даже сильнее, чем за рулем. Неровности ее отзывались болью, и Аверину приходилось выбирать место для каждого нового шага. Но иногда туман густел, и вглядываться под ноги теряло всякий смысл.
Мерное движение успокоило его. Авария как бы отошла на второй план. Да и то — она была лишь дополнением к жизненным сложностям Аверина. Если бы все беды заключались в этом! Эх, если бы Надежда... Аверин попробовал отогнать неприятные мысли, но ничего из этого не вышло — самое время было для них сейчас, в этой одинокой дороге.
Надежда расцветала, когда он появлялся, хотя, похоже, и играла немного — ей хотелось нравиться ему все время, каждую минуту. Самолюбию Аверина это льстило. Случалось, ее чрезмерное внимание утомляло его, но чаще, почти всегда, он сам включался в игру и нес сущую чепуху, которой устыдился бы в другое время. После, вспоминая такие моменты, Аверин сравнивал себя с птицей, отдыхающей на островке посреди бушующего океана, и сравнение это не казалось ему ни глупым, ни чрезмерно красивым.