— Эй! — закричал он радостно. — Эй, сударыня!
Ответа не последовало. Аверин бодро соскочил с дорожки, словно не было ни долгого пути, ни боли в ноге, и побежал, разбрызгивая талую воду, туда, где мелькнул не подлежащий сомнению силуэт. И в самом деле — на бетонном кубе посреди высохшего фонтана стояла женщина. Непропорционально длинными толстыми руками она придерживала на плече выкрашенный суриком сноп пшеницы, похожий на камышовую вязанку. Одна нога у женщины отсутствовала, вместо нее торчал кусок арматуры, но судя по довольному выражению лица это женщину ничуть не беспокоило.
Аверин опустился на бортик фонтана, упер лоб в ладони. Со злой иронией, словно все это не имело к нему никакого отношения, представил, что висит здесь, в тумане, захлестнув подтяжки вокруг снопа этой счастливой каменной бабы. Идея была неосуществима по весьма прозаической причине — он сроду не носил подтяжек.
Он просидел почти час, думая о ребенке, которого Надежда, не спросясь, решила родить. Ребенок находился где-то рядом и глядел из тумана укоряющими глазами — Аверин чуть ли не физически ощущал этот взгляд. Впору и вправду было залезть в петлю. В памяти всплыла читанная во вчерашней газете фраза: «В туманные дни в Лондоне возрастает число самоубийств...» Аверин поежился, словно воочию увидел развешанных на деревьях лондонских самоубийц. И тут же, оглядевшись, заметил заполнявшие туман тени, которые двигались, оставаясь на месте, как бы раскачиваясь, — и с трудом убедил себя, что это просто тени.
Он встал, отряхнулся. Темнело, и бессмысленно было терять последние светлые минуты на пустые страхи. Правда, когда он пошел по одной дорожке, что лучами шли от фонтана, тревога опять всколыхнулась в душе — померещилось, будто кто-то крадется следом, — но Аверин заставил себя не оборачиваться. Дорожка вела вниз и немного загибалась вправо, несколько раз се сменяли ступеньки, пока наконец под ногами не захлюпала вода. Пройдя немного вдоль кромки, приглядевшись, Аверин понял, что вышел к реке, разлившейся в необычайном зимнем половодье; уходящую под воду дорожку лизали маленькие волны, кое-где на берег выползли, подмяв собой прутики кустов, потемневшие куски льда.
Подниматься назад было куда труднее: ноги скользили, отяжелевшее от влаги пальто давило на плечи. Где-то рядом с дорожкой стекала талая вода. Этот звук был понятен и потому успокаивал. Аверин преодолел большую часть склона и свернул с дорожки на боковое ответвление, которое заметил, еще когда спускался. Двигаясь параллельно реке, он оказался среди деревьев — темнота накрыла его в один миг. Глаза вскоре привыкли, но идти все равно приходилось на ощупь. Он уже не надеялся встретить людей и шел по инерции, лишь потому, что еще оставались силы.
Над головой не посветлело, но Аверин по каким-то едва уловимым признакам понял, что дорожка вывела его на открытое место. Было, наверное, часов пять — не позднее. Он решил, что пройдет до конца дорожки и будет устраиваться на ночь — как угодно, пусть на дереве, — чтобы пережить и саму ночь, и туман, и нечто третье, что несомненно сопутствовало ему, хотя и не поддавалось четкому определению.
Дорожка кончилась ничем — просто перешла в скользкую и опасную в темноте тропинку. Аверин побрел назад, обнаружил поворот, как он решил, к фонтану, но наткнулся на стремительно текущий ручей и опять свернул, а через несколько шагов еще раз — впереди померещился обрыв. Покружив какое-то время, он совершенно потерял ориентировку и от этого еще больше засуетился: зачем-то полез вверх по склону, хватаясь за невидимые в темноте ветки, а когда выбрался на какую-то дорожку, побежал, будто дорожка могла сама исчезнуть и нужно было успеть воспользоваться ею. Лишь зацепившись обо что-то и упав на четвереньки, он заставил себя не спеша вытереть платком руки и пошел медленно, как бы успокаиваясь, но внутри у него все продолжало клокотать. «Найти бы пенек, посидеть...» — подумал он и тут же больно ударился коленом обо что-то твердое. Даже не удивился, поняв, что это обыкновенная садовая скамейка; произнес без интонации:
— Рояль в кустах...
Сил совсем не осталось. Аверин расстелил пальто, снял ботинки и лег, шевеля пальцами ног. Необъяснимый болезненный сон обрушился на него прежде, чем он успел вспомнить о чем-нибудь. Ему приснилось, будто он стоит в открытом поле и множество солнц восходит со всех сторон, чтобы слиться воедино в зените. Смотреть вверх нельзя, но Аверин все равно смотрит и видит, как гигантский нестерпимо яркий желток расползается по небесному куполу; он зажмуривается, но — поздно. Холодный свет опаляет ему брови, прожигает без боли веки, проникает в зрачки. Но самое страшное впереди, и он не выдерживает ожидания и кричит что есть мочи, заранее испытывая ужас от того, что неминуемо произойдет...