Вообще эта страница едва ли не самая темная, и сказать о ней почти нечего. Просуществовала «шарашка» до пятьдесят четвертого года, и, по слухам, из нее вышло три академика и черт-те сколько Героев соцтруда; в сорок втором, между прочим, когда нависла угроза оккупации, этих будущих академиков и героев едва не поставили к стенке, чтобы их ценные мозги не достались врагу.
После ликвидации «шарашки» территорию передали обкому, она охранялась, но никак не использовалась, и лишь в начале восьмидесятых здесь решили строить какой-то особенный дом отдыха для непростых людей. Начали с бетонки, ибо требовалась надежная дорога для подвоза стройматериалов; предполагалось, что после ее протянут до расположенного в тридцати километрах военного аэродрома. Но грянула перестройка, бетонку с грехом пополам соединили со старой областной дорогой и постарались поскорее забыть. Особенный дом отдыха вычеркнули из первоочередных задач строительства, а затем и вообще из задач: наступали новые времена, и лишь какие-то партийные чиновники по недомыслию затеяли тяжбу с престарелыми...
У Аверина затекла нога; пришлось сесть и растереть затекшее место. Света стало еще меньше; Аверин содрогнулся, представив, что лежит на этой продавленной кровати, парализованный, и никто не приходит на помощь. Нога от колена и ниже колола тысячью иголок, он заставил себя встать, несколько раз пройтись до двери и обратно. Потрогал мятые, невысохшие брюки; каждое движение давалось с трудом, и думалось тоже с натугой — что-то важное по-прежнему ускользало от него. Он получил объяснение дому, в котором находился, но облегчения не испытал; будто ему дали почитать пьесу и даже провели через задник сцены, но на сам спектакль не пустили, а главное — именно там, в подтексте актерской игры.
Он накинул пальто, втиснул ноги во влажные ботинки и, как был, без брюк, вышел во двор. Короткий зимний день подходил к концу, туман из молочного становился серым, почти черным. Было градусов двадцать тепла, и он подумал, что газеты сегодня наверняка полны экскурсов в метеорологическое прошлое. Вот-вот погодный казус подойдет к концу, и вода замерзнет раньше, чем спадет; без особых эмоций он представил, как, вмороженная в лед, плывет между холмов его машина.
Ботинки терли как наждак. Аверин подошел к бетонному льву, присел, подоткнув пальто, на покатую спину. Записка на ручке двери угадывалась отсюда светлым пятном. Зря он сказал Вохромееву про райком... Тут же неуловимая логическая цепочка вывела его на сына — Аверин, как наяву, увидел бледное личико с запавшими глазами и заскрипел зубами, отвернулся, чтобы не смотреть в эти глаза... Вспомнилось без всякой видимой связи с предыдущим, что Вохромеев не проявил большого интереса к причине его вчерашнего появления: и опять, подобно звену в каких-то неведомых, но очень важных для Аверина событиях, на грязно-коричневом прямоугольнике двери проступило белое пятно записки, как будто оно исчезало на время, а теперь возникло снова. Аверин уставился на него, не мигая.
Он так долго смотрел в одну точку, что все предметы, бывшие вокруг записки, расплылись и превратились в нечеткие овалы. Вдруг закружилась голова, он ощутил себя шаром, который катится по наклонному желобу, — так и видел, как в темнеющем тумане разверзается дорога. Его закрутило, понесло под уклон — тени с боков слились в непрерывные полосы; снова он сжал зубы, напрягся, отталкивая наваждение.
Раздался резкий свист. Аверин вздрогнул, заозирался по сторонам, сразу почувствовав себя каким-то очень маленьким, незащищенным; мелькнула мысль, что ни вчера, ни сегодня не слышно птиц. Он прижался спиной к двери, ожидая повторения свиста; так продолжалось несколько минут. Тишина давила на него — то и было жутко, что не доносилось ни звука. Задрожал подбородок, но он ничего не сделал, чтобы унять дрожь; и лицо, и руки, и все тело существовали как бы отдельно от него. Рука, словно повинуясь не ему, скомкала записку и в поисках кармана заелозила по бедру.
Аверин как будто только сейчас увидел нелепые под распахнутым пальто свои голые ноги; поднял руку с зажатой в кулаке бумажкой, провел большим пальцем по небритому подбородку, по несвежему воротнику, по нарушенному узлу галстука. «Жить не стоит, когда жить так страшно», — подумал он с ошеломляющей ясностью и виновато улыбнулся; дрожь подбородка исказила улыбку.