– Но вы отказались?
– Естественно! Что бы обо мне подумали? Да я бы клиентов всех растерял! И церковь не одобрила бы… К чему было все усложнять? Нет, я бы еще подумал, если бы Каэтана согласилась стать моей супругой, но мы оба прекрасно понимали, сколь невозможен этот брак.
Еще бы, герцогиня Альба и какой-то Гойя, отец которого был баском, а матушка – дочерью идальго, но обедневшего и безвестного.
– Но Каэтане втемяшилось в голову… Видите ли, она больше не выйдет замуж и до конца жизни будет хранить мне верность. И я должен поступить так же.
Судя по искреннему возмущению, Франсиско подобный поворот категорически не устраивал.
– Меня не спрашивали… Нет, она, как обычно, все решила за двоих. А стоило мне произнести хоть слово, и тотчас сыпались упреки. Я, конечно, терпел, как мог. Старался ее успокоить.
Альваро кивал.
Слушал.
Пытался понять, способен ли человек, сидящий напротив него, на убийство. На мелкую подлость, вроде романа с чужой женой, вполне способен. Он и подлостью-то сие не сочтет, так, приключением. На измену, на подкуп, на ложь, клевету, пожалуй, тоже. Но убийство… Убийство – дело иное. Оно требует определенной смелости, а ее во Франсиско не ощущалась.
– Но вы все же написали те… картины. Две картины, – уточнил на всякий случай Альваро, хотя уж Франсиско должен был бы понять и без уточнений.
– Вы знаете? Многие знают, но не признаются в этом знании.
Сейчас его просто-таки распирало от гордости.
– Вы видели ее?
– Нет, – вынужден был признать Альваро.
– Конечно, столь далеко доверие Диего не распространяется. Лицемер, помешанный на приличиях…
– Значит, вы написали Каэтану?
– Она думала, что я пишу ее. – Франсиско поправил кружевные манжеты. – Она, как и все знатные особы, была весьма и весьма самолюбива и мысли не допускала, что у меня могут появиться другие…
– Натурщицы?
– Вы о чем? – нервозно поинтересовался Франсиско.
– Лукреция рассказала мне о ваших… отношениях.
– Еще одна ревнивая глупышка. Господи, прости мне мои прегрешения. – Это было сказано без тени раскаяния. – Когда я был неизвестен, беден, то дамы, подобные Каэтане и ее племяннице, предпочитали не замечать личности столь ничтожной… Когда же мне случилось обрести славу… Слава манит их. Они, осознавая собственную незначительность, скоротечность бытия, спешат к тем, кому судьбою суждено остаться в веках.
Он говорил медленно и при том выпячивал грудь, отчего горделивая поза его обрела некоторую комичность.
– Каэтана понимала, что время безжалостно к хрупкой ее красоте. Но понимание это старательно гнала. Она решила, что я должен запечатлеть ее юной, но забыла, что юность ее давным-давно осталась позади. Лукреция же ревновала тетку. За ними забавно было наблюдать. А что до нашей связи… Я долго закрывал глаза на отчаянные попытки Лукреции привлечь мое внимание. Но когда речь зашла о картине… Изначально я собирался написать именно Каэтану, как ей того желалось. Где бы еще я нашел натурщицу столь страстную и, если можно выразиться, бесстрашную? Даже проститутки не готовы полностью обнажиться перед клиентом…
И это сравнение ничуть его не покоробило.
– Она же позировала с готовностью… Это был новый опыт для нас обоих. И признаюсь, удачный, так мне казалось, пока я не начал работать. Меня можно обмануть, но холст обладает удивительным свойством выставлять напоказ скрытые недостатки. И начав писать, я вынужден был остановиться. Каэтана, она была красивой женщиной, но именно женщиной. Зрелой, а мне нужна была яркая юность. И пришлось пригласить Лукрецию. Если вас волнует наша связь, то все происходило исключительно по ее желанию. Я же не устоял. Я лишь мужчина.
– Но Каэтане вы не говорили?
– К чему ранить ее самолюбие? Она пришла в восторг. Конечно, моя «Маха» получилась именно такой, какой Каэтана видела себя. Свободной. Юной. Прекрасной. Смешно…
– Что случилось потом?
– Потом? – Франсиско тронул кружевной воротник. – Каэтана не успокоилась. Нет, день ото дня она становилась все более ревнивой. Она не давала мне свободно дышать, требовала развода. Устраивала скандалы, следила за каждым моим шагом. А ее сестрица делала все, чтобы разлучить нас. Вечно нашептывала Каэтане, будто бы я неверен… И порой доводила ее до исступления. И я устал. Я любил Каэтану. Конечно, любил…