Бледная.
И некрасивая. С прямыми волосами, которые не удосужилась убрать после сна. Горделивая. Холодная.
– Каэтана…
– Это твое? – Она протянула стопку листов. – Значит, ты любишь меня?
Он сразу узнал их, с первого взгляда. И вспомнив, как держалась донна Изабелла, понял, кого следует благодарить.
– Ты говорил, что любишь…
– Люблю, – почти не покривив душой, сказал Франсиско. Все же Каэтана была не худшею из женщин.
– И это твоя любовь? – Каэтана швырнула листы ему в лицо. – Ты говоришь, что я красива, а пишешь… Ты видишь меня такой?
Присев, Франсиско собирал листы.
– Старухой? Молодящейся старухой! Пучеглазой! Длинноносой! Уродливой! – Она все же сорвалась на крик, и донна Изабелла, присутствовавшая при сцене молчаливою свидетельницей, поспешила к сестрице. Обняла, заквохтала и поспешила сунуть под нос Каэтане флакон с солями.
– Прочь! – вымолвила Каэтана, когда к ней вернулась способность говорить. – Поди прочь! Уезжай! Не желаю больше тебя видеть…
– И вы уехали?
– Естественно. – Франсиско скривился. – Оставаться дальше было невозможно. Каэтана, конечно, порой проявляла неженскую разумность, но все же во многом была узколоба. Ей бесполезно было объяснять, что этих рисунков требовала моя душа…
– И она же потребовала отдать их для печати?
Не следовало заговаривать об этом, поскольку данный эпизод навряд ли имел отношение к делу, но Альваро не сдержался.
– Я и не отдавал… Рисунки остались в поместье, как и все мои работы. Они, по сути, не принадлежали мне, будучи сотворенными в мастерских герцогини. – Франсиско вскинулся и речь его была гневна. – Я бы в жизни не опустился до подобной низости! И будем откровенны. Мне сие было совершенно невыгодно. Одно дело – женщина обиженная, и совсем иное – оскорбленная. И если наброски всего-то обидели Каэтану, оставив нам шанс, пусть крохотный, но все же, на примирение, то, попав в печать, сии рисунки сделали примирение невозможным.
В этом имелась своя логика.
И значит, все было куда как интересней, нежели Альваро представлялось.
– Полагаете, это кто-то из домашних?
– Естественно. Возможно, Лукреция. Или Мануэль, или донна Изабелла, она самая мерзкая особа, которую мне только приходилось встречать. И от нее ждать можно было чего угодно… Не удивлюсь, если именно она убила Каэтану.
Слово было сказано.
И Альваро не торопил. Если уж Франсиско сам заговорил об убийстве, то неспроста.
– В тот вечер мы почти помирились… Она все же любила меня, а женская любовь – это сильнейший яд, отрава для сердца и души. Каэтана позвала меня, пытаясь показать, что счастлива. Но сама же не выдержала…
…Франсиско готовился к этому вечеру со всем старанием, здраво рассудив, что пригласили его неспроста. Он долго думал, стоит ли отправляться одному или же все же прихватить с собою девицу, которая ныне скрашивала его досуг. Марианна была мила, полна страсти, но умом не отличалась.
Зато отличалась вспыльчивостью.
И умением говорить вещи, о которых следовало бы промолчать.
Нет, Марианну показывать герцогине не следовало, но, пожалуй, Франсиско самому себе мог признать: его терзала ревность. И ярость. И обида. И многие иные эмоции, которые он щедро выплескивал на холсты.
До сего дня именно он уходил первым. Всегда.
И оставался равнодушен к слезам, мольбам и просьбам, полагая их пустыми, и вовсе никогда не задумывался о женщинах, с которыми его сводила судьба. Исключением разве что была супруга и то лишь в силу собственного характера и изрядной надоедливости.
Но речь не о ней.
О Каэтане.
Блистательной герцогине, вновь посетившей Мадрид. О дворе ее пышном, куда стремились многие. О красоте несравненной – ей вновь пели оды, восславляя что тело, что душу… О том, что именно он, Франсиско, в глазах публики выглядел неудачником, от которого отвернулась Каэтана… Нет, этого самолюбие Франсиско вынести было не способно.
И он решился.
Марианна новость приняла с раздражением.
– И с чего это я должна отправиться туда? – поинтересовалась она. – Мы можем провести время здесь… С удовольствием…
И шаль соскользнула с круглых плеч. Марианна отличалась тем диковатым бесстыдством, которое характерно было особам низкого происхождения.