– Вот такие пироги, Алинка, – произнес Макс задумчиво. – И что скажешь?
Сказать Алине было нечего.
– Она… Получается, что это была она?
– Не спеши. – Макс наклонился и неожиданно поцеловал Алину в макушку. – Тут, конечно, многое звучало, но, сдается мне, что не все так очевидно. А вот Раису эту найти стоит…
Как он ее искать собирается? Кто это такая?
Макс не объяснил, Алина же не стала спрашивать.
В особняк Альваро явился в указанное время. Вошел, естественно, с заднего хода, потому как вид его нынешний доверия не внушал.
Дверь ему открыли не сразу.
– Я пришел к дону Диего… – Альваро протянул мрачному слуге, во взгляде которого читалось неприкрытое презрение ко всяким оборванцам, записку. – Меня ждут.
– Проходи. – Слуга скривился, должно быть, пытаясь представить, за какой надобностью молодой хозяин пригласил в дом личность столь недостойную.
Альваро повели коридорами для слуг, тесными, в которых и кошка-то с трудом развернется.
– Жди здесь, – велел слуга, отворив перед Альваро дверь. – Я доложу хозяину.
И удалился с гордо поднятою головой, будто бы именно он являлся владельцем дома. Альваро осмотрелся. Комнатушка, в которой его оставили, была невелика, и, судя по некоторому запустению, заглядывали сюда крайне редко.
Альваро усмехнулся: похоже, для него отыскали самую что ни на есть захудалую комнатенку, какая имелась в этом особняке. Боятся, что украдет что-нибудь? Впрочем, человек, понимающий в тонкостях воровского дела, и здесь нашел бы, чем поживиться. Хотя бы вот той статуэткой в виде голубки. Альваро прошелся, тронул голубку. И голубка, посаженного на подоконник. Коснулся запыленных штор. Выглянул в окно и, попробовав задвижку, которая поддалась легко, окно приоткрыл.
– Матушка, я так больше не могу! – Взволнованный мужской голос доносился откуда-то снизу, и Альваро прилег на подоконник, высунулся, пытаясь разглядеть говорящих. Но, верно, говорили в комнате этажом ниже, а потому увидел он лишь карниз и жирных голубей, по нему разгуливавших. – Я устал побираться!
– Потерпи, дорогой…
– Он обращается со мной, будто с прислугой! Хотя… нет! С прислугой он обращается куда более уважительно!
– Скоро все изменится. – Женщина говорила негромко, и, чтобы расслышать ее, приходилось сосредоточиться, впрочем, господь милостью своей наградил Альваро отменным слухом.
– Он только и говорит, что о моих долгах. – В мужском голосе появились хнычущие нотки.
– Мануэль, согласись, что в чем-то твой брат прав. Мы не можем позволить себе…
– Мама! А как же мое честное имя!
Альваро хмыкнул: опыт подсказывал, что именно подлецы больше всех заботятся о честном имени.
– Да надо мною весь Мадрид уже смеется! Как же… Мануэль вынужден побираться! Мне скоро милостыню подавать станут! А я…
Звук хлесткой пощечины Альваро ни с чем бы не перепутал.
– А ты сейчас успокоишься. – В голосе женщины появились металлические ноты, и Альваро удивленно приподнял бровь. Надо же, а у него сложилось впечатление, что матушка клиента – женщина недалекого ума и не самого сильного склада характера.
– Успокоишься, – повторила она, – и пойдешь к брату. Ты попросишь у него прощения за утрешнюю ссору. Ты ведь на самом деле не думаешь, что он…
– Извращенец и содомит? Матушка, право слово!
Вторая пощечина заставила Мануэля замолчать.
– Не имеет значения, что я думаю, – с бесконечным терпением произнесла женщина. – Сейчас важно, что думает он. Чего ты добился, обвиняя брата в… таком? Или ты полагал, что он испугается твоих криков и оплатит твои долги? Мануэль, я начинаю бояться, что, оделив тебя внешностью, господь забыл о голове. Твой отец тоже никогда не был способен думать ни о чем, кроме своих приятелей и потаскух. Хоть раз в жизни сделай над собою усилие… Бери пример с сестры.
– Лукреция – дура.
– Лучше быть состоятельной дурой, чем бедным умным гордецом.
Альваро лишь головой покачал: чем дальше, тем интересней становилось дело. Он лег на подоконник и, выскользнув из комнаты, распластался на карнизе, к счастью, довольно широком. Подумалось, что после этаких экзерсисов его, почти чистая рубашка, вновь окажется заляпана, да не чем-нибудь, а птичьим дерьмом, но дальнейшая беседа всецело отвлекла Альваро от печальных мыслей.