– Я понял. – Диего вскинул руку, прерывая. – Что ж, это имеет смысл. Ко всему прочему, болезнь позволит мне избегать верховых прогулок и мероприятий, которые могут быть в нынешнем моем положении небезопасны.
Что ж, парень оказался умен.
Известие о тяжкой болезни молодого хозяина – а к удивлению Альваро, в доме все считали Диего хозяином – встревожила всех. Слуги притихли, скользили тенями, страшась лишний раз попасться на глаза родственникам несчастного дона.
Ибо брат его был капризен.
А сестра изводила всех придирками, находя в том престранное удовольствие. Матушка, при кажущейся ее тихости, покорности судьбе, обладала отвратительным качеством цепляться к каждому человеку, невзирая на его звание и положение, с жалобами.
В первый раз Альваро слушал ее внимательнейшим образом, кивая и поддакивая в нужных местах, однако не узнал ничего нового. А когда донна Изабелла все же изволила вспомнить о вечерней молитве – а молилась она столь же истово, сколь сплетничала, – он с трудом перевел дух.
Пожалуй, будь Альваро более суеверным, счел бы, что сия благородная дама и вправду ведьма, как о том перешептывались слуги. Вот уж кто боялся донны Изабеллы, что огня. Стоило раздаться ее голосочку, нервозному, по-девичьи звонкому, как коридоры дома пустели…
И все же больше ничего не происходило.
Альваро смотрел.
Слушал.
Он всегда умел слушать, а еще, пожалуй, обладал немалым талантом оказываться в нужное время в правильном месте.
Слуги боялись.
Переживали за хозяина, которого в доме любили, пожалуй, совершенно искренне, полагая человеком незлобливым, щедрым, но недалеким, неспособным разглядеть, чего же на самом деле стоят его родичи.
И переживали за себя, конечно, ибо и глупцу было очевидно, что, получив наследство, донна Изабелла поспешит избавиться и от этого дома, и от всех, кому не посчастливилось в нем служить.
– Эта женщина, помяни мое слово, жизнь тянет. – Старая кухарка, которая служила в доме со времен незапамятных, перекрестилась. – Ведьма, как есть ведьма…
Альваро кухарка, по непонятной ему самому причине, жаловала.
– Выйдет поутру, белая, что твоя смертушка, а кого повстречает и давай говорить. Мелет, мелет языком, а пустое все… Но раз, и сама уже порозовела, а человеку дурно делается.
Кухарка сунула Альваро ломоть свежего хлеба с сыром.
– Так и передай хозяину, чтоб гнал от себя ее, тогда, глядишь, и на ноги станет.
– Передам.
Кухарка важно кивнула и, вытерев руки о передник, продолжила:
– А хозяин-то хороший. Помню, как донна Каэтана его приветила… Ой и славный был малец. В кого только пошел? Батька егоный-то, сказывали, дрянным человеком был. А может, и не сам по себе, может, жена из него силы и разум высосала до донышка… Она старшенького не любит, небось чает, когда ж он, бедолажный, в могилу сойдет. Дочка ее не лучше, только хитрости материниной в ней пока нету. Не нажила. От того и плюется ядом во все стороны… Особенно Каэтану невзлюбила. А чего, спрашивается?
Альваро ел и слушал. Пожалуй, давно уже у него не было жизни столь сытной и отчасти спокойной.
– Каэтана-то своих деток не имела, не дал господь… Тебе-то небось хозяин все сказал? – Темные глаза кухарки блеснули. – Не кривися, думаешь, я его не знаю? Он же ж не глупый, только людям веры много имеет… Я тебя как увидела, так сразу и скумекала, что неспроста ты в доме. И нашим сказала не мешать. Раз хозяин привел, значится, надобно так. Небось никак не успокоится?
– Нет, – осторожно ответил Альваро.
– И занемог в тот же день. А накануне-то здоровенький был… Крепко он старую хозяйку любил. И хозяина, да, что уж тут. – Она махнула рукой и оглянулась, будто подозревая, что кто-то подслушает. – У нас туточки чужих нету. Знали про хозяина многие, да и как не знать-то? Он-то, может, и думал, что таится, да от людей многого не утаишь. Иные-то поначалу осуждали. А чего судить? Человеком он был таким, что не каждый сумеет. А уж что от женщин его воротило, то случается. От иных и отворотиться не грех. Жену его молодую жалели крепко. Молодая. Красивая – глаз не отвесть. Наши все бегали тайком на ее поглядеть. Да только…