Кухарка говорила спокойно, будто бы рассказывая не о старых тайнах дома, а о нынешнем обеде или еще о какой пустяковине.
– И его жалели. И ее… И жили-то… Она-то деток хотела, да, верно, господь не попустил. А может, условились они, чтоб без детей, значится. Того не ведаю, не скажу. Но когда она сестриного сына в доме пригрела, хозяин и слова не сказал. Сторонился сперва, а после, может, он и того, проклятый, да все одно человек. А каждому человеку охота деток заиметь.
Это кухарка произнесла тоном непререкаемым. Будто было у Альваро желание ей перечить. На всякий случай он кивнул, показывая, что всецело ее позицию разделяет.
– Он и сам к малышу тянуться стал, то одно, то другое, а потом уж… Тут-то слухи поползли, что… – Она вновь перекрестилась. – Ох, чего было! Никогда никто не слышал, чтоб хозяйка, значится, на хозяина голос повышала. А тут крик стоял несколько дней. Диего-то мигом из дому спровадили, оно и верно, мальчишка ж… Кто ж знал, что оно так выйдет. А потом хозяин и помер. Пусть господь смилостивиться над грешною душой его. Я часто за него молюсь. И за донью… Молодой хозяин крепко тогда убивался. Наши-то решили, блажит, а он прям слег весь. И донья Каэтана от постели его не отходила, а там уж и родственники прибыли. Сестрица ейная, ласковая-ласковая, тоже вокруг сыночка вьется, заботится, дескать. Только ему от той заботы все хуже и хуже делалося. Тогда-то донья Каэтана, видать, и скумекала, что оно неладно, и сестрицу в поместье дальнее спровадила, готовить, стало быть, к прибытию.
И это тоже было интересно, хотя и отношения к делам нынешним не имело.
– Ну а там уж, как уехала, то и молодой хозяин на ноги стал… В Андалузию поехали. Там бы и сидели, ан нет… Зато знаю, что не собиралася хозяйка себя убивать.
– Откуда?
– Оттудова. Что велела она на завтрак себе булок свежих испечь. И еще шоколаду. Дюже сластеною была, хотя себя крепко держала. Блюла, значится, фигуру. А тут велела шоколаду. И напомнила еще, чтоб не забыла я, как будто я когда-то забывала. И вот скажи, ежели бы она самоубиваться хотела, неужто про шоколад заговорила б?
В этом имелась своя логика.
– А главное, что? – Кухарка присела рядышком и, оглянувшись, склонилась к самому уху Альваро. – Эта поганка Лукреция давно уже шашни крутила за теткиной спиной. Ни стыда у людей, ни совести.
– С кем?
– Так известно с кем… с Франсиско этим, чтоб ему в аду пятки подпалило! Ну, как помрет, – уточнила кухарка и вновь оглянулась. – Он-то, может, и не стал бы, да она сама ему проходу не давала. На шею вешалась, а то и чего поболе, господь прости старую сплетницу… Но не сплетни это, а как есть, чистая правда! Каэтана как дозналась, так и погнала эту сволочь из дому поганою метлой… Гордою была… Так и скажи хозяину, что сестрица егоная Каэтану сгубила. На пару со своим полюбовником.
– С чего вы решили?
– Как с чего? – Кухарка аж возмутилась. – Я говорю, шашни крутили они, а Каэтана мешалась. Небось Франсиско решил, что, коль избавится от старой любовницы, то новая в доме хозяйкою станет. И тогда возвернется он сюда, а тою ночью их Мария видела. Она-то, может, и не великого ума, да врать в таком не станет…
– Мария – это?..
– Камины она чистит. Ты на задний двор сходи, я ее пришлю… расспросишь…
По заднему двору прогуливался Мануэль, которому в этом месте совершенно точно делать было нечего. Он выхаживал с видом одновременно и презрительным, и горделивым, тянул шею, кривил лицо, будто увиденное его вовсе не радовало.
– Совершенная бесхозяйственность, – сказал он, и Альваро не сразу понял, что обращались именно к нему.
– Простите, господин?
Перед Мануэлем он держал маску человека услужливого, по-своему преданного и в то же время не особо умного. Впрочем, делать это было несложно, поскольку младший брат Диего категорически не допускал мысли, что у людей простого сословия может иметься разум.
– Посмотри, всюду беспорядок. Слуги ленивы… Моя тетушка была достойной женщиной. – Мануэль перекрестился. – Но всего-навсего женщиной. А женщине тяжело одной управиться с таким хозяйством. Все-таки дому нужна крепкая мужская рука.
Мануэль поднял кулак:
– Вот где они у меня все будут!
– Не сомневаюсь, господин…
– Мой бедный брат… Как его здоровье? – Теперь в голосе Мануэля слышался вполне искренний интерес.