– Вы всецело здоровы, – заключил он с некоторой печалью. – Впрочем, судя по вашим шрамам, подобное состояние вам несколько непривычно. Потому хотелось бы предупредить.
Говорил он свысока, будто бы самим фактом данной беседы делая Альваро одолжение.
– В вашем возрасте и вправду стоит вести не столь активную жизнь. Если в молодости раны затягиваются быстро, то с течением времени организм ослабевает. И любая царапина, самая ничтожная, может стать смертельной.
– Благодарю за рекомендацию. – Альваро не удалось скрыть насмешку, и доктор дернулся, точно от пощечины.
– Надеюсь, меня не вызовут к вашему смертному одру.
– И я надеюсь.
– Донна Изабелла очень добра…
– Да, несомненно.
– И она беспокоится о сыне.
– О котором? – уточнил Альваро, одеваясь.
– О старшем, естественно. Он ведь болен? Болен, как мне доложили. Однако в упрямстве своем отказывается принять меня. – А обида в голосе доктора была неподдельной. – Пользуется услугами какого-то шарлатана…
Альваро всегда умиляла эта привычка людей ученых всех, помимо себя самих, а в особенности собственных коллег, считать шарлатанами.
– И потому я разделяю опасения донны Изабеллы. Лечение, назначенное человеком, неведущим в медицине способно спровадить в могилу быстрее, нежели болезнь…
А уж лечение, назначенное человеком сведущим, и того быстрей.
– Донна Изабелла сказала, что Диего прислушивается к вам. Так будьте столь любезны донести до него, что…
– Всенепременно донесу, – пообещал Альваро.
Вот, кажется, и выяснилась причина этакой внезапной заботы.
– Что ж, надеюсь на ваше благоразумие.
Это было произнесено тоном, не оставлявшим и тени сомнения, что оное благоразумие Альваро вовсе не свойственно.
Стоило доктору покинуть комнатушку Альваро, как в нее тенью скользнула донна Изабелла.
– Ах! – воскликнула она, прижимая платочек к нарумяненной щеке. – Я так рада, что вы целы!
– И я рад.
– Безусловно, я выговорила Мануэлю… Он не имел права поступать подобным образом! И я понимаю, отчего Диего разозлился, боюсь, между моими детьми лежит целая пропасть… Ах, мне не стоит говорить об этом…
– Отчего же? – Альваро пододвинул донне стул, на который она упала якобы без сил. И пусть годы и опыт позволяли ей актерствовать с куда большим умением, нежели дочери, но фальшь все же ощущалась.
– Кому интересны заботы старой женщины…
– Вовсе вы не стары!
– Вы полагаете? – Взмах ресниц и взгляд сделался томным, зовущим. Этак и поверить можно, что донна Изабелла пытается его соблазнить.
– Увы, мой мальчик вынужден был рано покинуть дом… Я так страдала. – Она прижала руки к объемной груди. – Но как я могла противиться желанию своей дорогой сестры? Мы оказались в таком положении… Вам ведь известно, что мой покойный супруг не отличался кротостью натуры. Из-за его страстей, пагубных страстей…
Она перекрестилась и поцеловала золотое распятье внушительных размеров.
– Мы оказались в крайне неудобном положении. Он вынудил меня обратиться за помощью к Каэтане, а уж она, не знаю, чем ей приглянулся Диего, но… она сказала, что желает оставить его при себе. Каэтана была бездетна, ей думалось, что она тем самым оказывает услугу мне и Диего, ей было не понять страданий материнского сердца. Я многие ночи напролет провела в слезах, думая о моем мальчике, а она… Она растила его не как своего сына, относилась как к живой игрушке, и все же Диего привязался к ней, ребенку свойственно искать любви…
Одинокая слеза покатилась по щеке, и Альваро поспешил поднять платок, который выскользнул из пухлых пальчиков донны Изабеллы.
– А потом случилась одна грязная история… Вы должны были о ней слышать… Я умоляла Диего не возвращаться в это гнездо порока, но разве слушал он меня? Он был убежден, что Каэтана его истинный друг, а мы давно стали для него чужими людьми.
Еще один всхлип.
– Он презирал Мануэля, хотя тот ничем, видит бог, ничем не заслужил презрения!
Это она воскликнула с гневом.
– И я знаю, что Каэтана настраивала моего мальчика против семьи. Да, после смерти моего несчастного супруга, она любезно предоставила нам кров и стол и заботу проявляла… Вынужденно проявляла. Не обманывайтесь, Каэтана вовсе не была добра. Нет, она опасалась, что, откажи она мне, и о ней заговорят дурно, а вокруг ее имени и без того хватало сплетен.