– Значит, не слуга, а кроме слуг в доме остаются двое. Я и мой брат… – Диего пустил монету катиться по столу. – Я последние дни провел взаперти. Да и полагаю, мое равнодушие к женскому полу вам известно. Мануэль… что ж, он мог бы закрутить роман с горничной. Другой вопрос, зачем ему это надо? Полагаю, девушка не слишком красива…
Альваро кивнул: кому нужна красивая горничная?
Нет, красавицы избирают иной путь, без угольной пыли и каминных решеток, они спешат воспользоваться природным даром, вытянуть из него, сколько сумеют, и кто осудит их за это?
– В городе у него немало девиц, и даже благородных дам. Но служанка? Вряд ли она была ему интересна.
Если только весь интерес Мануэля и не состоял в том, что девица была именно служанкой.
– Женщина на многое способна ради любви, а мой брат умел кружить головы… Особенно если девушка неизбалована. Подарки, внимание. Маленькая просьба вроде той, с которой к тебе обратилась матушка…
– Золото? – уточнил Альваро.
– Допустим, она просьбу исполнила, а после смерти Каэтаны поняла, что сотворила. Или же брат мой устал изображать влюбленного. Девушка пыталась его вернуть…
– Или получить деньги. – Альваро был склонен считать, что дело вовсе не в любви.
– Или получить деньги, – согласился Диего. – Как бы там ни было, она угрожала Мануэлю и вышла во двор на встречу к тебе. И он понял, что угрозы – не пустые. Испугался…
– Или не он.
Диего кивнул.
– С порошком что?
– Есть у меня один знающий человек, если позволите…
– Иди… – Диего потер переносицу. – Они ведь не оставят меня в покое? Мне кажется, что не оставят. Даже если у них сейчас появились деньги.
– Фальшивые, – уточнил Альваро. – А это опасно.
Вернулся он глубоко заполночь и в дом проник с черного хода, который пусть и был заперт, однако на замок хлипкий, несерьезный. И это обстоятельство несказанно опечалило Альваро. Выходит, что любой человек способен тихо войти и выйти из дома. Он поднялся к себе, удивляясь мрачной пустоте коридоров.
А в комнате его ждали.
– Доброго вечера, госпожа, – сказал Альваро и поклонился, раздумывая, как надлежит поступить дальше.
– На дворе давно уже ночь. – Лукреция не соизволила подняться с постели, на которой возлежала с таким видом, будто бы не было ничего странного или позорного в ее здесь пребывании. – Где ты ходишь?
– Дела.
– Я устала ждать.
Она надула губки, и Альваро вздохнул: говоря по правде, он рассчитывал поспать хотя бы пару часов, но вот как выпроводить капризную девицу, которая возомнила себя роковою соблазнительницей, не знал.
– Простите, госпожа, если бы я знал…
Лукреция была красива.
Нет, эта красота была вовсе не того свойства, когда одного взгляда достаточно, дабы потерять разум. Скорее уж она происходила от юности и свежести Лукреции, от обманчивого впечатления ее невинности.
– Чего вы хотели, госпожа? – Он остался у дверей.
– А разве не ясно? – Она лежала на спине, запрокинув руку за голову, одетая лишь в тонкую нижнюю рубаху, которая не скрывала очертаний тела.
И глубокий вырез, отделанный кружевом, почти обнажал грудь.
– Мне казалось, что мужчина, подобный вам, все поймет с одного намека…
– Уж простите, госпожа, если разочаровал, но я уродился на редкость непонятливым.
Ей не шло раздражение, хотя было оно чувством привычным, пожалуй, куда более привычным, чем иная маска – сладострастия.
– Я надеялась… Здесь так тоскливо… – Пальчик Лукреции скользил по ее шее, лаская. Вверх и вниз. Вниз и вверх.
– Простите, госпожа, но… мне казалось, что вы помолвлены?
– Этого желала моя тетка.
– Не вы?
Она фыркнула и села, при том полупрозрачная рубаха съехала с плеча, а грудь и вовсе обнажилась.
– Естественно не я! У меня нет ни малейшего желания выходить замуж за… Ты не видел моего супруга! Он стар. Немощен. Вонюч. Меня передергивает от одной мысли, что однажды мы окажемся в одной постели. С другой стороны, он, конечно, богат. И это обстоятельство заставляет мириться с прочими его недостатками.