– Полагаю, не только за прогнозы. Он довольно молод. Симпатичен. А такие любовники обходятся дорого… Но не в том суть. Я осознаю, что Диего – единственный, кто способен удержать семью на краю пропасти. Да, между нами нет особой любви, но, если помолвка будет расторгнута, он сделает все возможное, чтобы подыскать мне нового мужа. Такого, кто возьмет на себя все заботы обо мне… Меня это вполне устраивает. Как и то, что при всем своем занудстве, братец не откажется содержать меня. В отличие от Мануэля… Нет, поверь, мне нет причин желать Диего смерти.
В ее словах имелась логика.
– А Каэтана?
– Он все еще носится с мыслью, что ее убили? – Лукреция поправила съехавший рукав. – Боюсь его разочаровать, но она покончила с собой.
– Ваш брат, госпожа…
– Уверен, что его драгоценная тетушка в жизни себе не навредила бы. Поверь, он совсем ничего не понимает в женщинах. Это не было вредом. Она просто ушла. И ушла красиво. И да, я спала с ее Франсиско… Никакой любви, банальная ревность. Или глупость. Не знаю… Мне просто хотелось походить на нее. Быть такой же великолепной. Чтобы восхищались все, чтобы любили, но я всегда ощущала, что между мной и Каэтаной лежит пропасть. В детстве это меня злило. До слез. До глупых истерик, а потом, когда немного подросла, я не нашла ничего лучше, как предложить Франсиско себя. Мне было четырнадцать… Не знаю, что его привлекло. Моя невинность. Или же он не пропускал ни одной женщины, уверенный, что пребывает в своем праве. Мне же мнилось, что, разделив однажды со мною постель, он разом позабудет о Каэтане. Это было так глупо!
Альваро кивнул. Глупо.
Опасно.
И еще неправильными были ее ревность и поступок Франсиско, который просто воспользовался наивной злой девчонкой.
– Потом он предложил мне позировать, я согласилась. С восторгом согласилась! – уточнила Лукреция. – Это была наша с ним тайна. От Каэтаны. Ото всех. Я чувствовала себя такой упоительно взрослой, а он просто писал картину. И выставил ее… И Каэтана решила, будто бы на картине изображена именно она. Возгордилась… Господи, если бы ты знал, как меня веселила эта ее гордость… Тайна… Я хранила ее, позволяя тетушке думать, что на той, второй картине, которой якобы не существует, изображена именно она… А в тот вечер. Боюсь, я выпила слишком много. И не сдержалась. Я рассказала ей всю правду. Про Андалузию, про наш с Франсиско роман. Про картину…
Лукреция вздохнула и закрыла лицо руками.
– Если бы ты знал, сколько раз я кляла себя за несдержанность! Но разве прошлое вернешь… Мне было так обидно, ведь у самой Каэтаны супруг был хорош собой и закрывал глаза на ее шалости. И вообще виделось мне несправедливым, что она получила все и сразу – красоту, титул, дом этот, состояние. Франсиско… Он после того, как написал картину, остыл ко мне. Я еще пыталась, а он заявил, что во мне нет ничего интересного.
Она заламывала руки и смотрела в стену, но почему-то исповедь эта оставила Альваро равнодушным. Быть может, потому что в искреннее раскаяние Лукреции он не верил.
– Каэтана выставила себя на посмешище, когда танцевала с той девкой и проиграла. И да, я злорадствовала. Я поняла, что она стареет, что еще год или два, пять – самое большее, и Каэтана проиграет свою войну. Все женщины рано или поздно ее проигрывают. Я даже успокоилась, почти успокоилась, но потом встретила ее… Ночью. Она шла к себе, была взволнованна. Рассержена.
…Лукреции не спалось.
Не оставляло ощущение, что, стоит закрыть глаза, и ночь ускользнет, а следом и день, и еще один, и снова, приближая ненавистную свадьбу. И она уговаривала себя, что в судьбе ее нет ничего по-настоящему ужасного. Супруг противен? Многим женщинам противны их мужья. Но он и вправду стар, и наследников прямых не имеет, и если Лукреция постарается… А она постарается!
Очень постарается остаться молодой и состоятельной вдовой…
Ах, почему жизнь ее столь несправедлива?
Почему бы ей не родиться в мужском теле? Тогда никто не посмел бы указывать Лукреции, что ей делать.
И состояние, которое ее братец просаживает за игорным столом, Лукреция сумела бы и сберечь и приумножить.
Каэтана шла медленно.
Не шла, брела, будто слепая, то и дело останавливаясь, хватаясь за голову. И в этом Лукреции почудилась слабость, хотя в прежние времена слабости за тетушкой она не замечала. Но ныне та чересчур много выпила. Да и ревность брала свое… Было бы кого ревновать!