– Марина! Да ты больше на себя тратишь! Думаешь, если я живу в глуши, то ничего не знаю? Нет, я не осуждаю тебя. Никого не осуждаю… Галина мне звонила… Не надо так, Марина… Помнишь, мы поклялись помогать друг другу. Галочка и я могли бы многое рассказать, к примеру, твоему мужу. Хотя полагаю, он и сам все прекрасно знал, но вот его дети… Марина, я не угрожаю!
Зойка хмыкнула. Вот тебе и святая женщина. Не угрожает она, ага, как же… Только пятьдесят штук требует за молчание.
– Как ты думаешь, сколько они заплатят, чтобы узнать правду? Я даже готова в суде выступить… Да, я понимаю, что получу срок за соучастие, но я не боюсь. господь защитит меня.
Зойка зажала себе рот рукой, чтобы не расхохотаться.
Надо же, и ныне она господа приплела.
– Да и подумай, дадут ли много матушке, которая некогда совершила ошибку, но после жизнь положила, чтобы эту ошибку исправить? Найдутся свидетели в мою пользу… Я не шучу, Марина. Ради моих девочек я готова пойти на подвиг.
Зойка фыркнула и ущипнула себя: слух у матушки Раисы был кошачий, не хватало, чтоб Зойку за подслушиванием застала.
– Поэтому подумай еще раз, хорошенько подумай, Марина. Я ведь прошу немного… И на Галочку ты зря злишься. Ей тяжело в жизни пришлось, нам всем тяжело в жизни… А ближнему следует помогать, ты забыла, как когда-то мы одни сапоги на всех носили. Как Танечку вместе растили… Как… как делали то, что делали, пусть господь будет милостив к душам грешным.
Зойка пожалела, что не может слышать, что отвечала матушке собеседница, навряд ли ей по нраву пришлись Раисины воспоминания с нравоучениями пополам.
– И подумай, разве без нашей помощи ты бы справилась? Кто тебе зелье дал? Кто ходил к Тамаре? Я молюсь за упокой ее… Несчастная женщина, которая виновата лишь в том, что надоела мужу… Нет, Марина, ты рано открестилась от нас, подумай, ты лишь выпишешь чек и совершишь благое дело… Не кричи на меня! Не боишься? И совесть тебя не мучит? Что ж, ты не оставляешь мне другого выбора… Мне жаль, я действительно хотела по-хорошему договориться… И даю тебе срок подумать. Три дня. А потом… У меня ведь и кое-какие записи остались…
Матушка Раиса замолчала, и Зойка сообразила, что непростой разговор окончен. Она мигом подхватила ведро и нырнула в подпол. Матушка появилась спустя минуту:
– Не устала, деточка? – Теперь ее голос вновь был тих и ласков, да и сама она – кротость воплощенная. Тогда-то у Зойки и появилась гениальная, как ей показалась, мыслишка: раскопать побольше о матушкиных делах. Глядишь, и найдется в прошлом ее что-то, что поможет из этой тюрьмы выбраться.
Правда, задумать – одно, а исполнить – другое.
Конечно, за работу домашнюю Зойка теперь хваталась с удвоенным усердием, чем заслужила не только одобрение матушки, но и скупую похвалу батюшки. Вот только все эти вытирания пылей да скобления полов ни на миг не приблизили к цели. Больше матушка по телефону не болтала, а те самые записи, на которые она ссылалась, если и были, то хранились не в доме.
Но однажды старание было вознаграждено…
В тот день Зойке выпало в сарае прибираться. Имелось при доме батюшки собственное хозяйство: с дюжину кур, пара гусей, на редкость дурного норова, да козы. С ними-то возни больше всего было. Доить. Чесать. Кормить. Глядеть, чтобы не влезли куда…
Козы тайник и раскопали.
Чего уж им понадобилось в древнем буфете, который давно следовало на дрова порубить, Зойка не знала и знать не желала. Главное, что любопытная Маруська не просто ящик вывернула, но и копытцами острыми его разломала. А там и обнаружилось второе дно, в нем – и пакет пластиковый, козами пожеванный.
В конверте же…
Зойка такого в жизни не читывала.
– Я-то сразу скумекала, что не простые бумажки… Короче, там вроде как матушкина исповедь, только заверенная хитро. С печатью. С подписями… Я и не знала, что так можно. – Зойка рассказывала охотно, не забывая при том старательно хлопать глазками. – А еще фотки, ну, такие, которые порнушные…
Зойку фотки не особо впечатлили. Видала она порнушку и поинтересней. И отчеты пролистала из интереса сугубо… А вот исповедь прочла.
Много интересного про матушку узнала.
Вот ведь… Нет, не лгала Раиса, когда себя шалавой называла. Правда, в письмеце своем она так хитро писала, что, навроде как и вину свою признает, и в то же время на обстоятельства кивает.