Егор же про Таньку за всеми этими делами позабыл.
Она сама вновь напомнила о себе.
– Привет, братец, – явилась к школе. – Соболезную.
Ни капли сочувствия в ее голосе не было.
– Зачем ты здесь?
– Так ведь срок подошел. В Москву прокатимся? Или тебе не интересно? Я, конечно, могла бы и сама, но потом ты бы стал говорить, что все подделано…
Наверное, она была права. Да и поездка эта нужна была Егору, чтобы хоть ненадолго перестать думать о маме. Странно. Он и не предполагал, что ему настолько будет не хватать удушающей ее заботы. И сам же он заговорил. Первым.
А Танька слушала не перебивая.
И выслушав, сказала:
– Это чувство вины.
– Что?
– Чувство вины, Егор. Тебе кажется, что если бы ты остался, все пошло бы иначе. Ты сумел бы ее остановить, сделать что-то, чтобы она осталась жива. И твоя память идет тебе навстречу. Она затирает все моменты, которые были неприятны. Скажем, скандалы и прочее. А оставляет только позитивное. И чем дальше, тем больше твои воспоминания будут отличаться от реальности.
Она говорила спокойно, сдержанно, и от этого становилось только хуже.
– Я псих?
– Нет. – Она погладила Егора по плечу. – Не псих. Так у всех. Говорю же, чувство вины. Ты начинаешь думать, что вел себя не так, что если бы был внимательнее к маме, она бы не решилась, что… В общем, тебе стоит поразмыслить вот над чем. Твоя мать, конечно, имела кое-какие проблемы, но не настолько глобальные, чтобы из окна сигать. Тревожное расстройство и суицидальные склонности – это две разные вещи.
И вновь же, Егор слушал.
– Смотри, если бы у нее появились мысли о самоубийстве, дед еще когда отметил бы, да и прецеденты имелись бы. Она ведь не лечилась. А значит, так или иначе, но…
– То есть хочешь сказать, что ее убили? Эта твоя Марина? Да все свидетели говорят, что мама сама! И заключение есть! Зачем экспертам подделывать заключение?
– Тише! – Татьяна вцепилась в рукав и дернула. – На нас уже оборачиваются. Гошка, помнишь, что я тебе говорила? Яд непростой. Да, если дать полную дозу, человек просто умрет. Но вот малая, особенно если не перорально, то есть не с едой или питьем, а вдохнуть, тогда человек сам впадает в глубокую депрессию. А твоей матери и малости хватило бы. Я точно не знаю, как он действует, но… Вообще не о том. Ты вряд ли сумел бы ее остановить. И сам, глядишь, следом отправился бы. Если еще не отправишься… Маринке конкуренты без нужды.
От этих слов у Егора волосы на затылке зашевелились.
Конкуренты?
Он и сестры… И если так, то Татьяна права. Зачем делиться состоянием, если она, неизвестная ему Марина, может получить все.
– И что мне делать?
– А я почем знаю? – удивилась Татьяна. – Попробуй познакомить меня с папашей. Если договоримся, подскажу, как Маринке укорот дать. Сядет на коротком поводке, есть у меня кое-что…
– Что? И почему ты…
– Потому, Егор, что в этой жизни каждый сам за себя. Отдала бы я тебе записи, и что? Мне большое спасибо и ногой под зад. Я же нормально жить хочу.
– Денег надо?
– А то тебе не надо! Ты, Гошка, живешь на всем готовом и думаешь, будто у тебя жизнь тяжелая, что не повезло… А мне каждую копейку выгрызать приходится. И самой думать, на какие шиши одеться, на какие жратвы купить. Где найти на учебу, на универ нормальный, и не дуйся. Я ничего против тебя не имею. Ты даже прикольный. Но кроме меня обо мне никто не позаботится. В этом вся правда.
Звучало на редкость цинично.
И Егор обиделся. Хотя нет, обидой возникшее чувство назвать было сложно. Скорее уж это была самая настоящая ненависть, которой он прежде не испытывал. Больше они не разговаривали. В клинике же, получив на руки конверт, Танька передала его Егору.
– Смотри.
– А ты?
– А я потом посмотрю. Вряд ли ты сумеешь подменить результаты. – Танька вздохнула и тише добавила: – Извини. Мне надо было действовать мягче, но я не привыкла. У меня и вправду немного шансов на нормальную жизнь. Мамаша почти разорилась. Спивается. А больше у меня нет никого. И если я цепляюсь… Сам бы на моем месте не цеплялся бы?
Оказываться на ее месте Гошке совершенно не хотелось.
Конверт он вскрыл.
И результат анализа не стал неожиданностью. Оставалось понять, что делать дальше.
– Подумай. – Танька не давила, но черканула номерок. – Это мой домашний… только если поднимет трубку мамаша, скажи, что ты одноклассник мой.
– А если она спрашивать начнет…