– Нет, один он был, – задумчиво ответил сержант и переглянулся с бойцом, который кивнул утвердительно. – Мы его не сразу и заметили. Мы шли вперед по окопам да через окопы, а он у нас за спиной оказался. А когда понял, что мы его засекли, стал стрелять и метаться.
– Он сидел, когда вы его заметили, или куда-то двигался?
– То-то и оно, товарищ подполковник, – пробасил боец. – Он вроде как в наш тыл пробирался. То ли выжить хотел, думал, наша атакующая волна пройдет, и он отсидится, а потом скроется, а может, и еще что удумал. Например, форму сбросить и за своего сойти. По-русски он ругнулся, когда мы его ранили и стали вытаскивать, чтобы сдать, значит.
– Смыться хотел, дезертировать, – согласно заявил сержант. – Точно!
Глава 2
Коган наворачивал жареную картошку прямо из сковородки, жадно откусывая от краюхи черного хлеба. Шелестов посмотрел на голодного товарища и усмехнулся:
– Пивка бы еще бидончик, а, Боря? Да редисочку в соль макнуть.
– Вам смешно, а я со вчерашнего вечера ничего не ел, – серьезно ответил Коган и вдруг замер, вздохнул, отставил в сторону сковороду и, откинувшись на спинку стула, блаженно улыбнулся: – Ну, вроде полон. Хорошо!
– Ты где Виктора оставил? – поинтересовался Сосновский, не отрывая взгляда от расстеленной на столе карты района. – Ночь скоро.
– Уж полночь близится, а Буторина все нет! – процитировал Шелестов известные строки из оперы «Пиковая дама» Чайковского. – Ладно, давайте подумаем вот над чем, ребята. Я отметил на карте места, где линию фронта пытались перейти русские, переодетые в немецкую форму. Не всегда была возможность установить точно, были это власовцы или бывшие курсанты «Абвергруппы-104». Но объединить это подразделение по национальному принципу мы можем. Главное, во всех случаях, – эти люди пытались отсидеться в окопе после нашего наступления, после чего просочиться в наш тыл. При попытке их задержать они оказывали активное сопротивление и, как правило, были убиты. Самое главное, что все это отмечено за последние полторы недели в полосе наступления 196-й стрелковой дивизии. То есть после оставления немцами Пскова.
– Тут есть еще один важный момент, – вставил Сосновский. – Из всех частей и подразделений противника на этом участке русское только одно – батальон, собранный из курсантов разведшколы. Только одной из всех, что квартировали в Пскове. И на участке почти в шесть километров в зоне обороны немцев линию фронта пытаются перейти русские. А батальон базировался все это время сначала в Столбцах, вот здесь, потом в Пришово. А разброс попыток перейти линию фронта на шесть километров. Сомневаюсь, что русские в немецкой форме свободно могут бродить по немецким тылам передовых частей. Это система, ребята, кем-то организованная!
– И нет гарантии, – поднял вверх указательный палец Коган, – что все попытки перехода были пресечены. Могли быть и удачные, о которых мы ничего не знаем. И контрразведка СМЕРШ дивизии не знает, и командование войск по охране тылов фронта не знает, и территориальные органы НКВД тоже. Сведений же нам никто не предоставил в ответ на запросы Платова.
– Может быть, – медленно произнес Шелестов. – Может, и не знаем. Но что может быть целью? Из всех направлений кратчайшее – как раз южнее Псковского озера, к самому Пскову. Не то время и не та обстановка, чтобы окружной дорогой петлять к цели. Сейчас главное – быстро и незаметно, кратчайшим путем пробиться к ней. Неужели Псков? Почему? И все зафиксированные случаи, если отбросить лирику, весьма похожи на попытку остаться в нашем тылу. Упорные, надо сказать, попытки. Под названием «любой ценой»! Не находите?
А Буторин в это время лежал продрогший в кустарнике на холме и смотрел вниз, на поле боя. Вчера вечером здесь творился ад: рвались снаряды, танки гусеницами месили землю, рвали проволочные заграждения и человеческие тела. На поле перед немецкими позициями, да и на них тоже, не осталось ни одного целого деревца. Пулями и осколками были сбиты и расщеплены практически все. Еще во время боя и сразу после него по полю прошли санитары, собирая раненых. А потом, пока не стемнело, «похоронщики» увезли тела убитых.
Буторин иногда очень не любил спорить. Нет, он прекрасно умел доказывать свою правоту, рассуждать очень аргументированно, но часто он просто чувствовал на уровне интуиции, что прав. И тогда не хотелось придумывать доводы, а хотелось просто проверить свою правоту и доказать ее поступком и результатами. И сейчас ему очень не хотелось спорить и доказывать. Он должен был сделать то, что задумал, веря, что не ошибается. И самым тяжелым была за эту ночь не попытка согреться, лежа на осенней земле, а не уснуть. Буторин понимал, что нельзя пытаться согреться, это только нагонит сонливости. А он должен наблюдать, должен оставаться чутким, как хищный зверь на ночной охоте.