— Об Акре? — удивился Эврар. — Значит, за этим стоит Гуго де Ревель?
— Кто?
— Великий магистр ордена госпитальеров. С ним я не встречался, но знал его предшественника, Гийома де Шатонефа, стоявшего во главе ордена, когда Арман осадил их крепость. — Эврар потер подбородок. — Думаю, Никола отправился к своему великому магистру. Если тот сочтет книгу достаточным свидетельством существования тайного братства, то, несомненно, передаст ее в Рим папе. — Он нервно вздохнул. — Нельзя допустить, чтобы де Наварр попал на корабль. На рассвете мы поскачем в Ла-Рошель.
— Мы?
— Конечно. Ведь одному мне не справиться.
— А я тут при чем? — Уилл спрыгнул с подоконника. — Простой сержант. Как я могу противостоять рыцарям, будь то тамплиеры, госпитальеры или тевтонцы?
Эврар кивнул:
— Ты станешь рыцарем. Сегодня. Я говорил с инспектором. Он согласен на твое посвящение.
— Что?
— Инспектор счел момент подходящим. На смену отцу орден призывает на службу сына. Инспектор желает, чтобы это произошло сегодня, до совета, где мы будем решать, что делать.
— Сегодня, когда я только что получил весть о гибели отца?
Эврар смягчился, положил руку на плечо Уиллу.
— Горе — одно из самых чистых чувств, какие испытывает человек. Подлинная скорбь… — капеллан нетерпеливо взмахнул рукой, подыскивая нужное слово, — заглушает все остальное. И в наступившей тишине человек обретает себя. Так что, наоборот, я уверен, для твоего посвящения сегодня самый лучший день.
Уилл опустил голову:
— Я больше не уверен в своем желании стать рыцарем.
— Такова была воля твоего отца, — сказал Эврар.
— Отца больше нет.
— Это не значит, что все его деяния и помыслы потеряли смысл — то, во имя чего он трудился и пролил кровь. — Эврар покачал головой. — Джеймс Кемпбелл только начал. Завершить обязан ты. Если не так, то его гибель окажется напрасной.
Уилл поднял голову, посмотрел в окно. По щекам текли холодные слезы. Мир вокруг стал плоским и серым. Многие годы он стремился лишь к одному — встать рядом с отцом. И вот отца нет. Он понимал, на Заморских территориях опасно, но ему почему-то не приходила в голову мысль о возможной гибели отца.
— У меня больше нет цели, — прошептал он, не осознавая, что произносит эти слова вслух.
— Я тебе ее укажу. — Эврар погладил плечо Уилла своей изуродованной рукой. — Большую цель. Огромную.
Все утро в зале собраний капитула топили две железные печки, чтобы хоть немного прогнать ноябрьскую стужу. Но к началу церемонии посвящения древесный уголь в них весь выгорел. Серый дневной свет проникнуть сюда не мог, окна покрывали тяжелые гобелены.
Ежась от холода, Уилл снял черную тунику. Протянул стоящему рядом клирику. Затем снял сапоги, стараясь не морщиться, когда голые ступни коснулись каменного пола. Отстегнул пояс с фальчионом. Наконец сбросил нижнюю рубаху, чувствуя спиной людей, сидящих позади него. Хотя освещение в сводчатом зале было тусклым, они все равно могли увидеть перечеркивающие спину тонкие белые полосы там, где Эврар прошелся когда-то хлыстом. Уилл глянул на капеллана. Тот стоял, ссутулившись, на помосте, повернув к нему изможденное лицо. Готовил священные сосуды. Неужели это тот самый безжалостный человек, который высек его шесть лет назад? За Эвраром в похожем на трон кресле, высеченном из белесого камня, восседал инспектор. Он выглядел усталым. На помосте стояли еще два рыцаря.
Уилл протянул рубаху клирику и встал перед алтарем. Одетый лишь в одни рейтузы, освещенный слабым светом факела, он вдруг ощутил себя одиноким, как никогда в жизни.
Клирик двинулся прочь, унося его старую одежду, а Уилл, на мгновение оглянувшись, встретился взглядом с Робером, сидевшим рядом с Гуго на одной из передних скамей. Рыцарь дружески улыбнулся, и Уилл повернулся к алтарю, чувствуя, как ощущение одиночества начинает постепенно рассасываться. Эврар воскурил в кадиле ладан, призвал к тишине и подал знак Уиллу опуститься на колени. Уилл неожиданно растерялся, не зная, что должен говорить и делать во время церемонии. Ведь другие зубрили нужные слова во время ночного бодрствования. У него сейчас не нашлось времени даже задуматься, потому что тут же поднялся со своего кресла инспектор и обратился к нему глубоким звучным голосом:
— Уильям Кемпбелл, сын Джеймса, во время бодрствования ты смог все как должно обдумать, и потому ответь сейчас: желаешь ли ты принять рыцарскую мантию, зная, что сим отбрасываешь прочь от себя все мирское и становишься истинным и смиренным слугой всемогущего Бога?