Джеймс в ужасе посмотрел на султана и крикнул на арабском:
— Ты же дал слово!
Бейбарс оглядел толпу. Его глаза остановились на Джеймсе.
— Не оскверняй своими устами язык моего народа, христианин.
— Что он сказал? — спросил командор.
— Нас обманули, — ответил Джеймс.
Воины полка Бари расступились пропустить мамлюков с цепями и ручными кандалами. Рыцари беспокойно задвигались, некоторые начали выкрикивать проклятия. Один молодой сержант бросился бежать. Джеймс крикнул ему:
— Остановись!
Но объятый ужасом юноша не внял предупреждению. Ему удалось сделать всего несколько шагов. Затем сержанта схватили, сбили с ног, и он затих. Когда мамлюки отошли, Джеймс стиснул зубы. От юноши остались окровавленные обрубки. Они отсекли ему обе руки, пронзили во многих местах тело и снесли голову. Джеймс начал беззвучно молиться.
Мамлюки поставили рыцарей на колени, сорвали с них мантии, кольчуги и нижние рубахи. Кольчуги разобрали как трофеи, остальное бросили в огонь. Затем их заковали в цепи.
Бейбарс дождался, когда закончится возня с кандалами, затем вышел вперед. Посмотрел на Джеймса.
— Да, христианин, я не сдержал слова, но предлагаю вам выбор. — Он замолк, затем кивнул, убедившись, что рыцарь понял. — Переведи своему командору мои слова.
Джеймс сразу понял, что это конец, но заставил себя выслушать султана с поднятой головой.
— Переведи, Джеймс, — проговорил командор. — Случилось то, чего я боялся? Нас отвезут в Каир на рынок рабов?
— Нет, нас не сделают рабами, — произнес Джеймс, не отрывая глаз от Бейбарса. — Султан предлагает выбор. — Он говорил громко, чтобы слышали все. — Либо мы отказываемся от Христа и принимаем ислам, за что нам будет дарована свобода, либо остаемся христианами и принимаем мученическую смерть. Он дает нам ночь на размышление. А утром, если мы предпочтем не отрекаться от своей веры, нам отрубят головы.
У стен Сафеда, Иерусалимское королевство
23 июля 1266 года
Душная ночь обволокла тамплиеров. Первые несколько часов они стояли на коленях молча, каждый погружен в свои мысли. Рядом бормотали стражники, а из Сафеда доносились приглушенные крики. Там мамлюки резали мужчин, а женщин и детей загоняли в клети. Ближе к рассвету тишину разорвал голос командора:
— Пришло время.
Тамплиеры зашевелились, повернули к нему головы. Ярость покинула командора. Его голос звучал теперь хоть и хрипло, но спокойно.
— Да, пришла пора сделать выбор. Я уже принял решение, но мы — братья, и потому должны действовать как один.
Никто не произнес ни звука. Даже юные сержанты знали, какой это выбор.
— Двадцать лет прошло с тех пор, как я преклонил колени перед собранием капитула в Париже и был посвящен в рыцари-тамплиеры. За эти годы мне много раз случалось подвергать испытанию плоть, но никогда веру. Как, впрочем, и всем вам, братья, даже тем, кто никогда не носил рыцарскую мантию. — Сержанты постарше закивали. — Я не изменю своей клятве! — Голос командора дрогнул. — Не откажусь от Христа, даже если прикажет сам дьявол и вся его орда адова!
Рыцари и сержанты одобрительно забормотали.
— Мы с тобой, командор, — произнес капеллан. Он ласково глянул на испуганных юных сержантов. — Не страшитесь смерти, братья. В ней мы возродимся к новой жизни и получим воздаяние на небесах.
— А может, нам притвориться? — проговорил сержант дрожащими губами. — Скажем о согласии перейти в веру сарацин, а как доберемся до Акры, сразу отвергнем. Скажем об отказе от Христа, но в сердцах будем продолжать верить.
— Отказ от Христа, не важно: притворный или истинный — это чудовищное богохульство, — тихо произнес командор. — Для таких врата небесные заперты навеки. Мы не будем пресмыкаться перед врагом, а стойко примем судьбу и покажем сарацинам силу истинной веры. Плоть преходяща, дух вечен.
Сержант виновато опустил глаза.
После этого все почувствовали облегчение, даже те, кто пребывал в ужасе. Остаток ночи тамплиеры провели в молитвах и тихих беседах с близкими. Джеймс в отчаянии слушал, как рыцари рядом разговаривали с женами и детьми. Наконец вскинул глаза к постепенно светлеющему небу:
— Боже, как я сожалею!
Маттиус коснулся его плеча:
— О чем ты сожалеешь, брат?
Джеймс только сейчас осознал, что произнес эти слова вслух. Накрыл руку Маттиуса своей.
— О ненависти к собственному ребенку. Да, брат, я ненавидел сына за случившееся с моей дочерью, а себя — за эту ненависть. Я разорвал свое сердце пополам. Мне казалось, в тот день я потерял двоих детей. — Джеймс сжал руку Маттиуса. — Но это не так.