— Ица не забудет тех, с кем поклялся идти вместе, — просто сказал Хосе. — Если Мигэль станет королем, Хосе Паса готов стать его слугой. Если Мигэль станет нищим, Хосе готов поменяться с ним одеждой.
Такая нежная привязанность тронула Карлоса.
— А ему нелегко, — сказал Карлос.
— Команданте сейчас тоже будет нелегко, — не очень вежливо перебил своего старшего друга Хосе. — Сеньора Молина спрашивает владелец универсального магазина.
— Я никого не принимаю. Ты сказал?
— Да. С ним инспектор из полиции. Они хотят войти вместе.
Пауза.
— Лучше принять, мой команданте, — тихо говорит Хосе. — Тебя не узнать. Ица говорят: удача приходит с первым прыжком, со вторым — пол-удачи.
— Пусть будет так. Прыгну.
Карлос приспустил тростниковые шторы. Свет падал на ковер, стол, руки, но лицо Карлоса оставалось в тени.
— Не все сразу, — сказал он, подбодряя себя. — Если им понравятся мои ноги, я, пожалуй, открою и лицо.
Разговор начал инспектор полиции. Он знает, что сеньор Молина долго болел. Но, кроме сеньора Молины, некому выручить его, инспектора. На днях у советника посольства выкрали два старинных индейских сосуда. Дело о краже поручили инспектору. Увы, он бессилен найти похитителей. Советник рвет и мечет, начальник полиции грозит инспектору увольнением. Наконец в отделе местной утвари универсального магазина нашлось два страшно похожих кувшина. Вот они... Если бы сеньор Молина взялся засвидетельствовать их подлинность… Престиж гватемальской полиции...
Карлос бегло осмотрел сосуды. Настоящий Молина никогда не согласился бы подвергнуть сомнению свою честность. Но отказать инспектору и сразу нажить себе врага в полиции? Все одинаково плохо. Карлос всматривался в ширококрылых птиц, парящих на наружной поверхности сосудов, — древние бережно подбирали цвета. А затем память, острая, много вбирающая в себя память подпольщика, подсказала их удивительное сходство с другими чашами древних майя. Он видел их в Национальном музее. Те были настоящие. А эти, как и похищенные у советника, — одинаковая фальшивка. Воры были иностранцы (гватемальцы не знают в своей среде краж) и не очень большие знатоки древности. Карлос сверился с реестром. Так и есть.
— Вы принесли мне недурно сработанную подделку, — сухо сказал Молина опешившим визитерам, и легким движением остановил вскочившего с кресла инспектора. — Но я вам помогу выбраться из неприятности, сеньор инспектор. Полиция может приобрести оба сосуда в магазине, они отлично сойдут за похищенные, и я готов подтвердить это. Настоящие, — он подчеркнул это слово, — настоящие в Национальном музее.
— Вы бог, сеньор антиквар, — с восхищением произнес инспектор. — Вам надо в полиции служить, а не здесь прозябать.
Владелец магазина, предвкушая крупный заработок, тоже расцвел в улыбке.
Посетители ушли. Карлос глубоко вздохнул и откинулся в кресле. Сердце стучало чаще, чем полагалось ему, находясь на службе у подпольщика с большим стажем. Сошло! А ведь владелец магазина десяток лет назад встречался с Молина и даже когда-то продал ему резной деревянный нож — эта деталь тоже значилась в реестре старика-антиквара.
— Сеньор Молина, — Хосе стоял в дверях, — пришел человек. Назвался Грегорио. Предлагает странную игрушку. Бычок на подставке.
Вошел крестьянин с живым, хитроватым лицом. Широкая красная повязка вокруг круглой шапчонки, такой же пояс, стягивающий талию, черная куртка в красную полоску, клетчатые штаны, больше похожие на юбку.
— С озера Атитлан? — живо спросил Карлос.
— А бычок из Кецальтенанго, — не опровергая и не соглашаясь, ответил крестьянин.
Этот странный разговор, понятный обоим, закончился тем, что Карлос крепко пожал руку сборщику кофейных зерен — Грегорио Кинтана из-под Антигуа — и начал его расспрашивать о жизни и настроении кофейных рабочих.
А потом антиквар вышел из дому и в сопровождении Хосе, который нес за ним сверток со старинными миниатюрами, зашел в ближайшую парикмахерскую. Мастер подровнял пушистую бородку клиента и пригласил его в заднюю комнату взглянуть на редкую гравюру.
Из комнаты люк вел в подвальное помещение, где маленькое пламя свечи позволяло увидеть лишь силуэты Риверы, Роба, Андреса, Ласаро и приезжего из Антигуа.
— Все члены комитета как будто здесь, — начал Карлос, — и мы можем начать свой первый серьезный разговор. Давайте же начнем с того, что почтим память многих наших товарищей.
Люди встали и, по традиции, прикоснулись пальцами к желтым расцветкам своей одежды. Грегорио Кинтана не нашел на себе желтого и притронулся к восковому нагару свечи.
Карлос предложил обсудить два вопроса: расширение контактов партии с другими силами Движения Сопротивления и нанесение немедленных ударов по диктатуре Армаса.
Ривера сказал:
— Согласен. Но лучше закончить дело с кафе «Гватемала». В нем много странностей.
Все посмотрели на Андреса, и он понял это как приглашение отчитаться. Андрес признал личную вину в том, что четыре члена студенческого комитета — в руках армасовцев.
— Ты и сейчас убежден, — спросил Карлос, — что в кафе вами двигало только слепое желание сразиться?
— Как я могу думать иначе, — ответил Андрес, — если сам участвовал в подборе членов студенческого комитета?
— Как случилось, — спросил Ривера, — что Рина Мартннес, которой ты доверяешь больше других, сыграла в этом происшествии роль... запевалы?
— Скажите прямо — роль провокатора. Пока не знаю. С того дня я избегал разговора с Риной Мартннес.
Вмешался Ласаро.
— Что же ты делал все эти дни? — раздраженно спросил он. — С тобой рядом ходит провокатор, а ты бездействуешь. Ты называешь явку в Сакапа, а там ждет засада.
Андрес побледнел.
— Что я делал в последние дни? Подобрал новых товарищей в студенческий комитет. Рина и Адальберто отстранены от руководства. Завтра их — нет, нас троих — будут судить студенты. Что я еще сделал? Мы, социологи и агрономы, связались со студентами-медиками. Лекции прекращены и у них. Побывали в больницах. Молодые врачи-хирурги на днях объявят забастовку под лозунгом: «Мы лечим только жертв президента Армаса. Армасовцев пусть лечит Вашингтон!»
— Не мало, — сказал Карлос. — Если учесть, что товарищ Андрес вытащил меня из полицейской сутолоки в Киригуа и из кишащей шпионами Сакапа, переправил за границу одного сеньора и, вернувшись, выполнил кое-какие рекомендации комитета, — это не мало... И все же вина его превышает его заслуги. Отдать в руки полиции четырех отличных бойцов... Да и не только в этом дело. Коммунист должен воспитывать своих товарищей на умении жертвовать собой, когда этого требуют интересы дела, и умении беречь себя, когда впереди более высокая цель. Вот этого второго умения, товарищ Андрес, ты не сумел передать своим друзьям. Значит, ты еще слабый руководитель. Я скажу больше: очертя голову ты бросился за Риной Мартинес в гущу свалки, потому что в эту секунду ты не видел товарищей, жертв Армаса, страдающий народ, — ты видел только Рину Мартинес. Значит, ты еще слабый коммунист. Ты понимаешь это, товарищ Андрес?
...И, может быть, только сейчас, здесь, среди людей, которые ежедневно рискуют жизнью, которые, пренебрегая опасностью, собрались вместе и урывают дорогие минуты, чтобы научить его, юношу, жить и бороться, Андрес догадался, за что его судят. Все это надо продумать наедине с самим собой, взвесить, решить, как вести себя дальше.
Кажется, товарищи иначе истолковали его молчание. Карлос вздохнул. Ривера жестко сказал:
— Я рекомендовал тебя в партию, Андрес. И, по справедливости, мне первому подать голос. Предлагаю вывести из состава комитета.
Ласаро кивнул головой. Меньше всего можно было ожидать, что приезжий из Антигуа кофейный рабочий не согласится с опытными руководителями из столицы. Но Грегорио Кинтана сдернул с себя маленькую шляпу и, ударив ее о бочку, на которой мигала свеча, с хитрой улыбкой заговорил:
— Кофейное дерево, сеньоры, в двадцать пять — тридцать лет вырубают. Не тот урожай. А нашему молодому другу, — он повернулся к Андресу, — еще идти и идти до тридцати. Зачем же мы станем на дороге у молодых побегов, сеньоры?