Через несколько минут перед Риверой появилась незнакомая девушка с модной прической, на высоких каблучках. Она чувствовала себя еще неуверенно в новом обличье и с трудом удерживалась от смеха.
— Долго я буду в таком глупом виде? — спросила Росита.
— Пока не сорвешься снова, — вздохнул Ривера. — Кстати, ты не слышала такое имя — Аугусто Чако?
Росита топнула ногой и сверкнула глазами:
— Он убил нашего Руфино. Не говорите при мне о нем, сеньор... Я задушила бы его, попадись он мне на дороге.
— Что же ты не задушила его сегодня утром, Росита? — засмеялся Ривера. — Он приходил к тебе за букетом роз.
Девочка побледнела.
— Значит, это был Чако?
— К сожалению. Ты могла догадаться, — ведь он отказался от нашей орхидеи. Убийце, конечно, не может нравиться цветок с тем же именем, что носил убитый им рабочий вожак. Видимо, Чако запомнил тебя на Пласа де Торо. Ты была не очень осторожна, и наш общий друг даже хотел отослать тебя обратно в Пуэрто. Но дон Гарсиа рассказал, что ты держалась сегодня молодцом, и мы решили пощадить тебя.
У Роситы навернулись слезы.
— Он хотел меня отослать? Правда?
Молча они вышли из парка, и Ривера показал девочке дорогу, назвал пароль.
— Я боюсь за Наранхо, — сказала Росита.
Ривера взглянул на часы.
— Да. Задержался. Надеюсь, у Наранхо не было утренних новостей. Он знает цветочную явку?
— Нет.
— Тогда все в порядке.
Но Росита ошиблась. Именно сегодня Наранхо получил «цветочную явку». Вот как это случилось.
С утра карибка Мэри была не в духе. Она слышала угрозы Генри Фоджера выселить ее из домика и чувствовала, что, скажи американец еще слово, — она не сдержится, закричит, расцарапает ему лицо, созовет на помощь весь околоток. Она видела умоляющие глаза Наранхо, знала, что мальчишка здесь не без дела. Какое у него дело, — обыкновенной прачке было трудно понять, но внук самого почетного кариба завоевал ее сердце: может быть, своими сказками, которые сыпались из него, как камни с гор; может быть, своей смелостью, — ведь ей сказали, что мальчишка рискует шеей. Ради него она сдерживалась, не шла на скандал. Но терпеть сначала двух чужаков в доме, потом трех — было выше ее сил. Услышав очередную угрозу Фоджера, карибка крикнула солдату:
— Эй, вислоухий, передай своему начальнику, я его кипятком ошпарю, если он только сунется ко мне!
За перегородкой стихли. Потом из комнаты вышел Фоджер и распахнул дверь, ведущую в комнату к карибке:
— Вы что-то крикнули по моему адресу, миссис Мэри. Что именно?
Наранхо улучил минуту, протиснулся в коридор и увидел в дверях Чиклероса. Они обменялись быстрыми взглядами, и Чиклерос бросил в мусорное ведро клочок бумаги. Наранхо кивнул. Фоджер обернулся, — Чиклероса уже не было, но дверь в свою комнату он не успел прикрыть.
— Чиклерос, вы выходили? — крикнул Фоджер.
— Нет, — ответил Чиклерос. — Вы не закрыли дверь, майор.
— Сержант! — приказал Фоджер. — Так это было?
— Он показался на пороге, — растерянно сказал сержант, — и сразу ушел. Он мигнул мне.
— Что вам понадобилось от сержанта, Чиклерос? — Фоджер с каждой фразой повышал голос, забыв о карибке.
— Ничего, — яростно ответил Чиклерос. — Ему показалось.
— Может, и показалось, — вконец растерялся сержант.
Фоджер только сейчас заметил Наранхо. — А ты зачем шныряешь в коридоре? — спросил американец.
— Хочу вынести мусор, — мрачно сказал Наранхо, поднимая с пола ведро. — Но я не шныряю. Я хожу по своему дому. А кто по чужому, — шныряет.
Фоджер поднял руку, чтобы его ударить, но вспомнил о карибке и выругался. Он вбежал к Чиклеросу, и оттуда послышались крики.
— Сидите у наушников! — бесновался Фоджер. — Я вижу, как вы рветесь к выходу! Пристрелю, если надумаете удрать.
— Я не думаю удирать, — спокойно ответил Чиклерос. — Но, если вы не прекратите издевательств, майор, я сообщу полковнику Линаресу, что работаю один, а вы либо пьете, либо спите, либо психуете.
Фоджер затих. Через несколько минут он крикнул:
— Мальчишка вернулся, сержант?
— Нет, — ответил солдат.
Фоджер выбежал из домика.
— Его нигде нет!
Наранхо слышал крик майора. Он спрятался за толстым деревом и лихорадочно заучивал записку. Восемь слов: «Через два — три дня Королевская Пальма обещает подарок». Записка пахла гнилью, но мальчик не доверил ее ни ветру, ни земле, он положил ее в рот, медленно пожевал и, сдерживая тошноту, проглотил. Затем лег на землю и пополз. «До табачной лавки, — шептал он себе, — двадцать минут идти, десять минут бежать, семь минут очень крепко бежать. Семь минут туда и семь минут обратно. Скажу, что занозу вынимал». Наконец он отполз далеко и припустился бежать.
Лавочник сочувственно сказал ему:
— Второй день никто не приходит за твоими новостями. Или схватили связного, или не нужны твои новости.
Наранхо тяжело дышал.
— Нужны, — сказал он, — ой как нужны!
— Тогда жди, — сказал лавочник.
— Я не могу ждать, — испугался Наранхо. — Я не смогу вернуться. Американец не пустит.
Он присел на скамеечке и прижал голову к коленям.
— Придумаем что-нибудь, — успокоил его табачник. — Жди.
Прошло полчаса, час, полтора.
— Он убьет маму Мэри, — тихо сказал Наранхо.
— Слушай, — быстро сказал лавочник. — Не разрешено мне посылать тебя на явку. Но что делать? Не могу иначе. Отвечу сам перед комитетом. Пойдешь в центр: за памятником быка, по левую руку, увидишь цветочный магазин. Разыщешь продавщицу. Роситой кличут.
— Знаю. Мне Хосе говорил.
Наранхо побежал в центр. Цветочный магазин он отыскал легко. Прошел мимо, стрельнул глазом в витрину, Роситы не увидел, а увидел низенького продавца с рыжими бровями. Нет, о рыжем разговора не было. Он прошел обратно, но девочки так и не высмотрел. А время шло, и Наранхо со страхом думал о возвращении в глинобитный домик. На что-то решившись, перешагнул порог магазина и попросил вызвать хозяина.
— А что вам, молодой сеньор, угодно? — спросил рыжеватый продавец.
Он говорил, приятно улыбаясь, но Наранхо его улыбка не понравилась.
— Птицелов плел силок, — ответил он присказкой,— а птица-сплетница крутилась над его головой и спрашивала, что будет дальше. А дальше сплетница сунула голову в силок — там и осталась.
Продавец побагровел и вызвал хозяина.
— Ваша сеньорита, — важно сказал Наранхо, — обещала доставить моему хозяину корзину орхидей. Нет ни сеньориты, ни корзины.
— Адрес? — вмешался рыжеволосый.
— Боливара, пять.
— Сеньора заболела, — с грустью сказал хозяин. — Но мы доставим заказ.
— Не запоздайте, — сказал Наранхо, чувствуя, как продавец его простреливает глазами. — Сеньор Эбро, — он назвал имя своего соседа по Ливингстону, первое имя, пришедшее на память, — сеньор Эбро уходит ровно в три часа пополудни.
Вышел и только сейчас догадался, что Роситы уже не увидит. В лицо ему заглянул полнеющий прохожий с тростью в руках.
— Вы на Боливара пять? — сказал он. — Нам по дороге.
Бармен наблюдал эту сцену из окна ресторана и, хотя маленького кариба он не знал, но понял, что агент привязался не случайно. Вышел вслед за ними и нагнал кариба и агента на ближайшем перекрестке.
Агент не догадывался, что имеет дело с сильным и ловким рыбаком. Они проходили мимо универсального магазина с вертящейся дверью. Наранхо сказал:
— Мне сюда. Поручение.
— Зайдем, — согласился агент.
Наранхо прошел первым, но сделал не полкруга, а круг и, выскочив обратно на улицу, с такой силой толкнул вертящуюся дверь, что она ударила агента, бешено закрутила его и, пока он приходил в себя, кариб был за два квартала. «Сообразительный малый», — засмеялся про себя бармен.
Наранхо возвращался в табачную лавку. «Роситы нет, — в отчаянии размышлял он. — Кого предупредить?»