— Не знаю. Меня разбудил скрип двери, майор. Мальчишка собирался опять бежать.
Фоджер втолкнул Наранхо обратно в его комнату, подвинул стул к порогу, загораживая вход, уселся и, играя пистолетом, сказал:
— Слушайте меня внимательно. Вы двое! Карибка и Ческа. Младший спит и не понимает, но это неважно. Я перестреляю вас всех, если хоть кто-нибудь в течение часа шевельнется. Мне нет дела, зачем выскочил Ческа, и, если операция удастся, я забуду об этом. Но помните: одно движение к двери — и запишите себя в покойники. Сержант, стань рядом и держи карибку под прицелом.
Старинные часы, висящие на стене, отбили удар. Наранхо стало душно; американец кричал в телефон, что их окружат в восемь пятьдесят. Остается… Пятьдесят долой пятнадцать... Никак не получается. Сколько же остается?
— Мерзавец, — сказала вдруг Мэри. — Проклятый гринго! Что они задумали?
Она заговорила на своем родном наречии, и Наранхо ей ответил на нем же.
— Молчать, — лениво сказал Фоджер. — Один уже лежит лицом к небу.
Слышно было только, что качается массивный маятник: тик-так, тик-так...
А Наранхо послышалось: «Восемь пятьдесят — восемь пятьдесят».
31. НАСТОЯЩИЕ ГОЛОСА ГВАТЕМАЛЫ
Мэри сидела на полу, прислонившись к ножке стула. Фоджер застал ее в поисках наперстка, выпавшего из рук. Так она и осталась на полу — ошеломленная, боящаяся и за своего младшего, и за Наранхо, готовая и за того, и за другого подраться с американцем.
Скосив глаза, Наранхо увидел на краю стола заостренный с двух сторон тесак. Он походил на мачете, каким срезают бананы или сахарный тростник, но предназначался для более тонких операций (Мэри им крошила овощи) и был поуже, а насажен на тонкую изящную рукоятку. Рукоятку эту выпилил и украсил резьбой Наранхо. Мэри была очень довольна подарком. Но сейчас, как видно, она не видела ни резьбы, ни ножа и, не отрываясь, с опаской и отвращением следила за движениями тяжелого черного пистолета, болтавшегося в руке Фоджера.
Фоджеру первому надоело молчать. Он еще раз взглянул на часы и, вполне удовлетворенный, улыбнулся.
— Еще полчаса, — сказал Фоджер, — и чумазые чапины увязнут в капкане. Молите бога, вонючие карибы, чтобы капкан сработал. Не то ваша песенка спета.
Тихий, будто безразличный ко всему голос солдата вернул Фоджера к действительности:
— Майор, за что вы пристукнули радиста?
Генри Фоджер, не оглядываясь, резко сказал:
— Знай свое дело, сержант. Здесь приказываю я.
Он прислушался, но ничего, кроме дыхания солдата за спиной, не уловил.
Глаза Мэри сверкнули, Наранхо печально сказал:
— Радист был чумазый чапин; чумазых чапинов майору позволяет уничтожать вера... и вонючих карибов тоже... и вислогубых негров тоже...
Он перечислил все ругательства, какими Фоджер награждал жителей этих маленьких стран, и по тяжелому прерывистому дыханию сержанта понял, что попал в точку.
— За что вы пристукнули радиста, майор? — повторил сержант. — Он был славный парень.
Фоджер резко обернулся. В ту же секунду карибка Мэри стремительным движением, даже не успев снять нож со стола, напрямую швырнула его в Фоджера. Острое, как бритва, лезвие пролетело с легким свистом, обагрило щеку американского разведчика, а вслед за ножом с резким гортанным возгласом «У-эй!» прыгнул Наранхо, выбил пистолет из рук Фоджера и навалился на него всем телом. Фоджер хрипел и извивался. Сержант крикнул Мэри:
— Уноси ноги, старуха. Кровь гринго ни тебе, ни мне не простят. — И первым улизнул из домика.
Мэри подбежала к лежанке, схватила малыша, посадила его в шаль, а концы ее завязала на лбу и, устроив для своего сынка сиденье, взвалила на спину.
— Оставь гринго! — крикнула она. — Беги.
Они выбежали вместе, а Фоджер, катаясь по полу и пытаясь сбросить с кистей рук тугой пояс Наранхо, хрипел им вслед:
— Я вас обоих на дне морском сыщу... Ненавижу!
Нам нет нужды возвращаться к Фоджеру, читатель. Его карьера в Гватемале на этом будет окончена. Возможно, американская разведка через некоторое время переправит своего агента на две страны южнее или даже через океан. Возможно, он получит задание, больше отвечающее его наклонностям: не выслеживать и стрелять, а вначале стрелять и только потом — выслеживать.
И всю жизнь он будет думать, что случайный гнев гватемальского солдата, или меткость карибки, или же ловкость мальчика победили его, матерого шпиона, которого с детских лет учили выходить сухим из воды. Но мы-то знаем, читатель, что промолчи солдат, не окажись тесак под рукой у Мэри, не прыгни Наранхо, — все равно через минуту в домик ворвался бы Ривера со своими связными, и Фоджеру все равно лежать с туго стянутыми ремнем руками.
Ривера встречает Наранхо и Мэри за деревьями. Прошмыгнувшего солдата он уже видел и оценил ситуацию. Приказание связным — Мэри уходит с ними.
— А ты пойдешь со мной, Наранхо. Американец жив?
— Жив. Может, вытащим его оттуда, сеньор?
— За американцем сейчас примчится Бочка Желчи.
— Я не о нем... Там остался Чиклерос.
Ривера стягивает с головы темный берет, и ветер треплет его мягкие черные волосы. Прощай, Чиклерос; ты был крепким бойцом и умным подпольщиком. Только стрелять тебе нужно было первым. Ты не увидишь, Чиклерос, свободную Гватемалу, и детей у тебя не было. Но вот этот мальчишка и его друзья на всю жизнь запомнят тебя — твое лицо и твое щедрое сердце. Прощай, Чиклерос!
А вернуться к тебе мы не успеем. С подножия холмов уже поднимаются к домику черные полицейские машины. Прощай, Чиклерос!
Ривера увлекает мальчика в ближайший переулок, ускоряет шаг. То и дело он смотрит на часы.
— Мы не успеем к парку, — испуганно бормочет Наранхо.
— Зачем нам в парк? Чтоб нас схватили друзья Королевской Пальмы?
— Значит, сеньор знает?
— В восемь пятьдесят? — быстро спросил Ривера.
— Да. Вы угадали, сеньор.
Ривера не успевает ответить. Впереди раздается беспорядочная стрельба. Отряды полиции наступают на колонны студентов. Наранхо видит поднятые над толпою рисунки и голубовато-белый флаг Республики: на флаге вышит огромный кулак гватемальского пеона.
— Хорошо придумали, — замечает Ривера. — Но в драку мы сегодня не полезем. Свернем-ка в этот переулок.
— Сеньор, — робко говорит Наранхо, — кто это — Королевская Пальма?
— Ты увидишь его. Скоро.
Мы увидим его раньше, читатель. Ласаро снова обрел свою выхоленную внешность. Он чисто выбрит, надушен; на нем новый костюм с золотистой искрой, легкая нейлоновая шляпа, мягкие замшевые туфли. Еще один рейс к парку Аврора — и оттуда на вокзал. Поезд умчит его к границе, а там самолет панамериканской компании с всемирно известной эмблемой — крылатым глобусом — примет адвоката на борт. Мягкие откидные кресла, красивые стюардессы, веселые собеседники, внизу — рокочущий океан, рядом — голубое небо, впереди — Европа, курорты, дансинг-холлы, картинные галереи... А все эти комитеты по раздаче земли и кофейные дела, комитеты по изъятию земли и злая рожа Линареса, кличка Королевская Пальма и тревожные ночи ожидания, клиенты с плантаций, студенческие выходки, явки, пароли, узкие улочки, рев мулов, звон бидонов, пыль, вулканы — они останутся здесь, позади, в кошмарном «вчера».
Сейчас Ласаро уничтожит единственный след преступления: телефонную трубку он зашвырнет в ближайшую канаву, а в его отсутствие агент Линареса вынесет рацию.
«И никаких неожиданностей быть не может, сеньор Ривера! Внизу — люди Линареса: они отлично сторожат меня и я не советую вам подходить ко мне до парка Аврора».
Адвокат бесшумно отодвигает засов, снимает шляпу перед хозяйкой и выходит на лестничную площадку. Легкое прикосновение к плечу. Суровый голос:
— Сеньор Ласаро, к парку Аврора вас доставлю я. По просьбе товарищей.
Легкий озноб охватывает адвоката. Непредвиденное обстоятельство. Незнакомый человек. Странное поручение. Впрочем, опасного ничего нет. Комитет предпринял обычную меру, чтобы уберечься от «хвостов» и, может быть, уберечь его, Ласаро. Слежка за его домом могла не остаться незамеченной. «Что ж, до парка Авроры мы можем доехать вместе, незнакомец со шрамом на лице. У нас будет солидная охрана, и не моя вина, что вы попадетесь в западню со всеми другими».