– Поэтому вы и не сообщили никому о случае с кошельком?
– Разумеется, в полицию я не сообщила. Но обсудила происшествие е мистером Бассеттом. Правда, это не дало никакого результата. Она его совершенно обворожила. Он просто не мог поверить, что она способна так поступить, пока с ним не произошло то же самое.
– А что именно?
– Эстер и его обворовала, – ответила она с невольно-торжествующей улыбкой. – То есть я не могла бы поклясться, что она это сделала, но в душе уверена. Мисс Хамблин, его секретарша, – моя подруга, и мы с ней иногда болтаем, так что я кое-что слышала. Мистер Бассетт был ужасно расстроен в тот день, когда Эстер исчезла. – Она наклонилась ко мне через стол так, что я мог видеть ложбинку между ее грудями. – Так вот, мисс Хамблин сказала мне, что он в тот же день изменил шифр на своем сейфе.
– Все это как-то расплывчато. Он что же, сообщил о краже?
– Конечно нет. Он ни слова никому не сказал. Ему было слишком стыдно, что он так в ней обманулся.
– И вы тоже никому ни слова не сказали?
– До сих пор.
– Почему же вы заговорили об этом сейчас?
Женщина молчала, только ее пальцы продолжали барабанить по столу. Уголки рта у нее опустились, нижняя часть лица приняла печальное, страдальческое выражение. Она слегка повернула голову, так что ее глаза оказались в тени.
– Потому что вы спросили меня.
– Я не спрашивал у вас ничего особенного.
– Вы говорите так, будто вы ее друг.
– А вы?
Она прикрыла лицо рукой и пробормотала:
– Я считала ее своей подругой. И простила бы ей даже кошелек. Но на прошлой неделе я встретила ее у Мирина. Подошла прямо к ней, решила забыть все обиды, понимаете? Но она отнеслась ко мне в высшей степени пренебрежительно. Притворилась, что не узнает меня. – Ее голос стал глухим и резким, а рука, закрывающая лицо, сжалась в кулак. – Поэтому я подумала, если уж она так разбогатела, что может покупать одежду у Мирина, почему бы ей не вернуть мои сто долларов?
– Вам очень нужны эти деньги?
Она даже замахала кулаком, отвергая мое предположение так решительно, как будто я уличил ее в чем-то постыдном.
– Нет, разумеется, я не нуждаюсь в деньгах. Но здесь дело принципа. – Подумав мгновение, она добавила: – Я вам ни капельки не нравлюсь, не так ли?
Я не ожидал подобного вопроса и не был готов ответить сразу. В ней было своеобразное сочетание силы и слабости, часто встречающееся у богатых незамужних женщин.
– Мы с вами принадлежим к разным слоям общества, – сказал я наконец. – Я должен помнить об этом. Это имеет значение?
– Имеет. Но вы меня не поняли. – Она подалась вперед, ее глаза выплыли из полутьмы, а худая грудь с силой прижалась к краю стола. – Деньги для меня мало что значат. Я думала, что Эстер любит меня. Считала ее настоящей подругой. Готовила к соревнованиям по прыжкам в воду. Разрешала пользоваться бассейном отца. Однажды я даже устроила вечер в ее честь – в день ее рождения.
– Сколько же лет ей тогда исполнилось?
– Восемнадцать. В то время она была самой прелестной девушкой в мире. И самой порядочной. Не могу понять, что произошло со всей ее порядочностью?
– Такое случается со многими. Не только с ней.
– Это в мой адрес?
– Да нет, – вежливо объяснил я, – в адрес нас всех. Может быть, это результат радиоактивных осадков или чего-то еще.
Я чувствовал, что нуждаюсь в выпивке более чем когда-либо. Поблагодарил ее и, извинившись, отправился на поиски бара, вскоре увенчавшиеся успехом.
Убранство бара вполне соответствовало общему стилю клуба «Чэннел». Целую стену занимала резная стойка из красного дерева. Другие стены были украшены фресками из жизни Голливуда. В зале находилось несколько десятков подвыпивших гостей, тихо осыпающих друг друга полуночными оскорблениями и ругающих порядки филиппинских барменов. Здесь были актрисы с неподвижным масленым взором, будущие актрисы, в глазах которых застыло постоянное ожидание, какие-то типы, похожие на младших администраторов, старательно терпящие друг друга, их жены, пристально следящие друг за другом, но не забывающие мило улыбаться, и другие.
Филиппинец в белом пиджаке наконец подал мне виски с содовой. Я сел за стойку, оказавшись между двумя совершенно незнакомыми мне людьми, и невольно прислушался к разговорам. Все присутствовавшие здесь так или иначе были причастны к миру кино, а разговоры велись о телевидении. Болтали о средствах массовой информации, о черном списке и увольнениях, о плате за второй показ, о том, кто получает деньги за экспериментальные фильмы, а также о том, что говорят их менеджеры.