— Да. Ну ладно. Поживем-увидим. Ты вот что. Мне еще нужно поговорить с Лученком, так ты пойди и скажи ему, что я его жду.
Провожали мы наших командиров все вместе. Не пошел с нами только Звягинцев. По дороге вниз политрук рассказал нам несколько смешных историй. Прощаясь, он обратился к Демидченко с шутливым замечанием:
— Вы, товарищ старшина второй статьи, не очень потакайте тем, кто шефствует над выпускницами школы. А то, чего доброго, снизится успеваемость в классе, и тогда могут посыпаться на нас с вами жалобы. Время-то сейчас ух какое опасное! Соловьи там всякие, не заметишь, как и голову потеряешь.
— Да один, кажется, уже потерял.
— Кто же этот счастливец?
Молодчина все-таки наш политрук. В мягкой шутке он по-хорошему мне позавидовал. Может, он и не знал, что речь шла именно обо мне, но какое это имеет значение? Важно, что он понимает: любящий человек — действительно счастлив.
13
Вернулся наконец Танчук. Почти неделю он осваивал в полковом штабе подрывное дело. Может быть, ничего этого и не было бы, если бы не один случай. Все началось с боевого листка, который был посвящен ходу социалистического соревнования между радистами и сигнальщиками. В статье указывалось, что Лученок очистил за свою смену шестьдесят сантиметров траншеи, а Танчук за это же самое время прошел всего лишь двадцать.
— Зачем писать, кто сколько сделал? — спрашивал задетый за живое Танчук. — Как будто мы не знаем этого без газеты.
— Цэ, Лэв Яковыч, для того, — разъяснил Музыченко, — щоб люды нэ лякалысь.
— Чего лякались? — не понял Танчук.
— Як чого? Чують люды, що у нас е лэв — та й лякаються. А тут тоби газэта поясшое: «Та цэ нэ лэв, а кошэня задрыпанэ».
Видно, крепко задели Льва Яковлевича эти слова. Дня через два Танчук получил разрешение выехать в штаб дивизиона. В тот же день была получена радиограмма, в которой извещалось, что Лев Яковлевич направлен на краткосрочные курсы подрывников.
И вот Танчук у себя в отделении. Пот градом струился с его лица. По краям влажных пятен на спине и под мышками блузы видны были разводы высохшей соли. Несмотря на крайнюю усталость, выражение лица у Льва Яковлевича было радостным.
— Чтоб я пропал, это ж такой народ, с которым человеку нельзя договориться, — делился своими впечатлениями Танчук.
— Левушка, ты подкрепись чуток, а потом уже все и расскажешь, — подошел Сугако, дежуривший сегодня по кухне. Я обратил внимание, что Лефер почти всегда называет уставшего человека ласкательным именем.
— Это можно, — ответил Танчук, довольный проявленной о нем заботой.
Лефер и Лев Яковлевич ушли в столовую, Музыченко стоял на наружной вахте, я сидел у рации и вслушивался в многоголосый хор морзянок. Слышались периодические глухие удары где-то в подземелье. Это Михась долбил ломом породу в траншее. На моей рабочей волне неожиданно зазвучала песня, далекая, незнакомая. Песня чем-то напоминала голос Маринки. Хотя нет. Разве можно передать шелест трав в степи, запах крымской лаванды, звон тишины? Голос певицы исчез, а мне кажется, что я все еще слышу, но уже не песню, а начало легенды: «Это было маленькое царство, которым правила красавица Менатра».
Вернулись в радиорубку Лев Яковлевич и Сугако.
— И что вы думаете, — продолжил свой рассказ Танчук. — Иду я к нашему командиру взвода и прошу у него ерундовую бумажку и чтоб в этой паршивой бумажонке он написал: так, мол, и так. Нет, не хочет. «Это, — говорит, — серьезное дело». — «Какое серьезное дело? Я же не прошу, чтоб вы дали мне зенитное орудие или мотоцикл с коляской».
— А что ты у него просил? — не выдержал Сугако.
— Мелочь. В Одессе мне было бы даже стыдно говорить об этом. Я попросил у него двадцать толовых шашек, полсотню запалов и метров десять бикфордова шнура.
— Ну, Лев Яковлевич, ты даешь! — крикнул Михась. Он стоял у входа в радиорубку, опираясь на лом, и слушал рассказ Танчука. — Это ж целый склад боеприпасов.
— Чтоб я пропал, то же самое сказал мне и командир взвода. Я надавил на чувствительные места, и он сразу понял, с кем имеет дело. «Вы были у нас на посту?» — спрашиваю командира взвода. — «Был», — говорит. — «Видели, какие социалистические обязательства взял па себя комсомолец Танчук?» — «Видел». — «Так что ж вы хотите?» — спрашиваю.
Все от души смеялись над манерой рассказа Льва Яковлевича.
— Подписал, значит? — спросил Михась.
— Подписать-то подписал, но жмотом оказался, все скостил наполовину. Но еще дядя мой говорил: «Если ты не умеешь взять то, что нужно, ты не деловой человек». На складе боеприпасов я доказал-таки командиру взвода, что Танчук — деловой человек.