— Товарищ политрук, радиовзвод собрался...
— Вижу, что собрался и, по всем признакам, не на чай, а, как докладывал Нагорный, на лекцию.
— Маленько приврал он, товарищ политрук, — ответил командир взвода.
— Вот тебе и раз. А я уже и тему прикинул: искусство побеждать врага.
— Товарищ политрук, разрешите вопрос? — обратился я к нему.
— Давай.
— Когда вам присвоили звание политрука?
— Пожалуй, с полгода тому назад.
— А как отметили это событие?
— Меня поздравили, а я пригласил своих товарищей к себе на вечер.
— Так и меня ж поздравили, а я, товарищ политрук, во всем беру с вас пример.
Все засмеялись.
— Ну раз такое дело, посижу немного и я с вами. Что же собирался сказать Нагорный? — спросил политрук, когда все сели за стол.
— Скажите вы, товарищ политрук.
— Ну что ж, упрашивать меня не надо, я не невеста на выданье. А скажу я вам, дорогие товарищи, вот что. Разные судьбы бывают не только у отдельных людей, но и у целых поколений. Не исключено, что именно нам, нашему поколению выпадет доля решать на поле боя судьбы не только нашей Родины, но и других народов. Вот когда может потребоваться предельное напряжение всех наших моральных и физических сил. Не каждому будет дано выдержать это испытание. Кое-кому из нас, возможно, придется отдать свои жизни за правое дело. Но как бы ни сложилась ваша личная судьба, одно я вам желаю: всегда и везде сохранять мужество и достоинство советского человека, воинский долг, беззаветную преданность нашей отчизне.
Я обратил внимание, что политрук, высказывая свои мысли, не упомянул моего имени, ни разу не обратился ко мне с напутственным словом. Не знаю, как реагировал бы на это другой человек, но я нисколько не обиделся. Более того, считаю, что так и надо. Мне кажется, что в речах, обращенных к одному человеку, часто бывает примесь лицемерия. Они являются своеобразной платой за званый обед или ужин. Политрук же умно и тонко понимал это и, обращаясь ко всем, имел в виду прежде всего меня. Я настолько проникся к нему уважением и доверием, что, поинтересуйся он моими личными делами, не колеблясь рассказал бы ему о самом сокровенном. Политрук, словно прочитав мои мысли, негромко сказал:
— Доброго тебе начала.
— И от меня, — добавил Веденеев. — Вы знаете, товарищ политрук, мы с Нагорным вроде как бы побратимы: на гарнизонной гауптвахте вместе отсчитывали срок своей службы.
— И вам досталось на орехи?
— За солидарность, товарищ политрук. Хотелось выручить дружка, да не получилось. Хорошо, что хоть начальник связи душевным человеком оказался: «Обоих, — говорит, — на гауптвахту».
Политрук засмеялся:
— Душевный человек, говоришь. Веденеева, значит, чтоб не скучно было Нагорному?
— Точно, товарищ политрук.
Немного побыл у нас Павел Петрович (так называл его, я слышал, комиссар дивизиона). Прощаясь с ребятами, политрук обратился ко мне с просьбой:
— Товарищ старшина второй статьи, проведите меня немного. — Во дворе штаба дивизиона он остановился и, внимательно посмотрев на меня, спросил: — Что у тебя за история с Хрусталевой?
Признаться, я готов был к любому вопросу, но только не к этому. Откуда он мог узнать о Марине Хрусталевой? Наверное, меня бросило в жар, потому что политрук, глядя на меня, мягко улыбнулся.
— Что, любишь?
— Очень.
— А ты хорошо ее знаешь?
— Знаю не только ее, но и семью. Это замечательные люди.
— А вот Демидченко другого мнения.
— Что вы, товарищ политрук. Отец Маринки летчик, воевал в Испании. Мать учительница, депутат горсовета. Сама Маринка комсорг группы, мастер спорта по стрельбе. Словом, замечательная девушка.
— Почему же Демидченко говорит, что она странная какая-то.
— Может быть, это еще вначале. Тогда поведение Маринки показалось немного странным и мне. Ну и начал знакомиться с ней самой, ее товарищами, семьей. Вот и дознакомился. Влюбился так, что не знаю теперь, что и делать. Об этом только вам, товарищ политрук.
— Спасибо, что доверяешь. Ну а в чем все-таки странность ее поведения?
— Она, конечно, что-то скрывает. Я несколько раз пытался выяснить, но она так ничего и не сказала. Грозилась даже, что если я еще раз спрошу ее об этом, она не захочет больше видеть меня.
— Даже так ставился вопрос?
— Да.
— А не дурачит ли она тебя?
— Что скрывает от меня что-то, это ясно без слов. Кстати, не только от меня, но и от матери. Но чтобы дурачить, нет, исключается. Скорее все это — какие-нибудь девичьи причуды.
— С причудами шут с ними. А вот если что-нибудь серьезное, тогда нам этого никто не простит.