— Выйти замуж за любимого человека и нарожать кучу детей.
— Прости меня, Лида, но это мещанский идеал, — вмешался Валерий.
— И как реагировали на это в классе? — спросил я Михееву.
— Кто как, по-разному.
— Что, были и такие, которые тебя осуждали?
— Были, и не мало. На что Таня и та, правда, только мне лично, сказала: «Вот это идеал — плита да пеленки». Но не всем же быть Жанной д'Арк.
— Правильно, Лида, — поддержал я Михееву. — Нет более благородной цели, чем воспитание детей. Я, например, готов поклониться до земли, стать на колени перед всеми, кто вырастил, растит или готовится растить детей. Мать — это святое слово. Лида сказала на диспуте просто и понятно, и не ее вина, что некоторые за этой кажущейся слишком простой формой не рассмотрели глубокого смысла.
Не успел я закончить свою фразу, как Лида высвободила свои руки, обхватила ими мою шею и при всех звонко поцеловала.
— И мне нисколечко не стыдно, — сказала она, снова беря в кольцо мою руку.
— Это, конечно, трогательно, — с заметной иронией сказал Севалин. — Я не отрицаю, что человек должен приносить пользу обществу. Но должны же быть у человека и свои интересы. И вот тут-то и начинается «но». Я живу один раз и мне не нужно царства небесного. Я хочу прожить свою жизнь так, чтобы всегда мог сказать: «Так держать».
— Ну-ну, и что же дальше? — спросила Лида.
— А что дальше? Вы же не станете отрицать, что есть существа слабые и есть сильные. Я уважаю только сильных.
— Значит, вы должны больше других существ уважать нашего совхозного быка.
— Ценю твой юмор, Лида, но мы говорим о вещах в переносном смысле.
— Ну хорошо. Какие же люди, в вашем понимании, относятся к сильным личностям и какие к слабым?
— Быть сильным — значит, подчинять себе других, слабым — подчиняться самому.
— А без подчинения нельзя? Просто чтоб, по-товарищески.
— Просто, как ты говоришь, не бывает. Люди могут дружить, но при этом кто-то кому-то подчиняется. Вот взять хотя бы тебя и Таню. Ни ты, ни она, наверное, даже не обратили внимания на одну мелочь.
— Какую?
— «Можно сказать» спросила тебя Таня.
— Ну и что тут такого?
— Ничего. Так кажется тебе и, может быть, Тане. А для других вопрос твоей подружки — лакмус, по которому легко определить характер ваших отношений.
— Какими же кажутся вам наши отношения?
— Ты руководитель, она подчиненная.
— Чепуха! — энергично возразила Лида. — Вы знаете, как чистит меня Таня, когда я сделаю что-нибудь не так как надо?
Вообще-то Севалин, как мне кажется, в чем-то прав. Роль лидера в группе людей, в особенности школьников, общеизвестна. Но нельзя не согласиться и с Лидой, которая высказала интересную мысль о возможности таких личностных отношений, которые основаны на принципе, если так можно сказать, взаимного руководства и подчинения. Севалин не допускает возможности таких взаимоотношений. Для него существуют только основные тона. Оттенков он не признает.
— Валерий, в нашей школе работает уборщицей тетя Глаша. Уборщиц у нас несколько. Но школьники знают только ее, знают и уважают больше чем другого учителя. А уважать ее есть за что. Она умеет приструнить не в меру расходившегося мальчишку, отчитает, если надо, беззаботных родителей. Но она и поможет, скажет ласковое слово человеку, который попал в беду. Кто в твоем понимании тетя Глаша?
— Уборщица.
— Нет, я серьезно.
— И я не шучу.
Лида посмотрела на Севалина так, словно усомнилась в правдивости его слов, и сказала:
— Тогда это эгоизм. Маринка, а ты почему молчишь?
— Я не умею целоваться, как ты.
— В переводе на общепонятный язык это значит: мучительное сомнение в верности. Я правильно перевела твои слова?
— Ты правильно не только переводишь, но и поступаешь. Даже тогда, когда даешь согласие, чтобы тебя несли на руках.
— Вот теперь я окончательно убедилась, что перевела правильно.
Неужели Маринка расслышала мои слова, когда мы поднимались в гору? Если это так, то у нее исключительный слух.
— Я не согласен с тобой, Лида, — возразил ей Севалин.
— В правильности перевода? — прикинулась непонимающей Лида.
— Да причем тут перевод? Не согласен, говорю, что касается эгоизма. Разве эгоистическое чувство руководило такими людьми, как Менделеев, Лобачевский, Пастер, Эйнштейн? Да разве всех их перечислишь?
— Валерий, ты хитрец.
— Що правда, то правда, — произнес молчавший до сих пор Музыченко. — Вы знаетэ, навищо бог дав лысыци такый довгый та пушыстый хвист?
— Заметать следы.
— Цилком вирно, Лида. Мэни здаеться, що и у Валэрия волочыться сзади щось подибнэ до лысыного хвоста.