6
Следующие недели пролетели для Маши в бешеном, почти невыносимом ритме. Проект по оптимизации разрастался, как сорняк на плодородной почве, требуя всё больше её внимания, её аналитического ума, её упорства. Маша буквально жила в офисе, склонившись над монитором, утопая в схемах и графиках. Но это было не утомительно, нет. Это было её стихией, её войной, где она была генералом, солдатом и единственным выжившим.
Сергей Павлович Романов, её "призрак из прошлого", теперь был вполне осязаемым настоящим. Их рабочее взаимодействие переросло в нечто большее, чем просто обмен файлами. Он стал для Маши не только коллегой, но и своего рода исповедником, который понимал её технические идеи с полуслова и не пытался вставить свои пять копеек там, где не разбирался. Их разговоры часто затягивались допоздна, перетекая в обсуждение абстрактных концепций, любимых фильмов, книг, которые они оба когда-то читали. И каждый раз, когда он, задумчиво потерев подбородок, произносил: "Знаешь, Маша, а ведь это мысль! Надо будет обдумать...", её сердце трепетало. Его интерес был искренним, его уважение – неподдельным. Он помнил. Он узнавал. Он ценил. И это было бесценно. Это было как нежный, тёплый солнечный луч, пробивающийся сквозь плотные тучи рабочих будней. Казалось, Маша, наконец, обрела то, о чём мечтала с юности.
Но если отношения с Сергеем медленно, но верно выходили на новый, более личный уровень, то динамика с Олегом Борисовичем становилась всё более… непредсказуемой, почти паранормальной. Его гнев, выплеснутый в тот роковой вечер, теперь не был таким явным, но он ощущался, как низкочастотная вибрация, пронизывающая воздух в отделе, словно невидимое цунами, что вот-вот обрушится. Он избегал прямого общения с Машей, если это было возможно, поручая задания через других сотрудников или по электронной почте. Когда им всё же приходилось пересекаться на совещаниях, его взгляд был холоден, как айсберг, а слова – отточены и безэмоциональны. Он будто воздвиг вокруг себя невидимую стену, но Маша, с её обостренной интуицией, видела сквозь эту маску. Она видела напряжение в его скулах, нервное подёргивание уголка губ, почти незаметное, но постоянно присутствующее. И чем больше она наблюдала, тем сильнее крепла в ней Наташина абсурдная, казалось бы, теория. Неужели этот ледяной, высокомерный монстр мог испытывать... что-то личное? Что-то, что выходило за рамки профессиональной неприязни?
Однажды, когда Маша завершала очередной сложный анализ и готовилась отправиться с ним на пятый этаж к Сергею, Олег Борисович, словно призрак, материализовался у её стола. Он был в своём обычном безупречном костюме, но его галстук был чуть ослаблен, а в глазах читалось какое-то странное, непривычное для него беспокойство. Он выглядел так, будто провёл ночь без сна, сражаясь с внутренними демонами, но при этом сумел надеть свою обычную, безупречную маску.
"Куда направляетесь, Мария Андреевна?" – его голос был ровным, но в нём звенела сталь, не та, что обычно, а какая-то новая, более хрупкая.
"На пятый этаж, Олег Борисович," – ответила Маша, стараясь не выдать внутреннего напряжения, которое, казалось, накаляло воздух между ними. – "Мне нужно обсудить с Сергеем Павловичем детали внедрения нового протокола обмена данными. Это критически важно для дальнейшего прогресса проекта."
"Не думаю, что это так уж срочно," – Олег Борисович скрестил руки на груди, его поза стала чуть более закрытой. – "Эти вопросы можно решить по телефону. Или по электронной почте. В конце концов, у вас есть свои прямые обязанности здесь, в отделе аналитики, и их, смею заметить, предостаточно."
Маша подняла бровь. "Мои прямые обязанности включают в себя обеспечение эффективности проекта. И для этого мне необходимо личное взаимодействие с ключевыми участниками. Сергей Павлович – один из них. Вы же сами настаивали на тесном сотрудничестве между отделами."