Ганс и Николай как-то сразу подружились еще в первые дни после приезда русского в их городок. Они встретились случайно в лаборатории, где Ганс чуть не сжег себе глаза, и только быстрое вмешательство Николая спасло его от тяжелого ожога. Затем, во многом из-за этого русского химика, Ганс стал все чаще бывать в Лаборатории, где Николай показывал ему всякие диковинные химические опыты. Но потом Николай стал гораздо реже появляться в лаборатории «Биохима». Из разговора старших братьев Ганс понял, что у того какие-то неприятности там, далеко в России. Потом, уже позже, когда началась война, Николаю запретили работать в лаборатории и покидать городок, и все его развлечения в свободное время ограничивались ежедневными полуторачасовыми прогулками по одному и тому же маршруту. Ходил он быстро, заложив руки за спину и чуть наклонив влево голову. Он, казалось, перенял у немцев их пунктуальность и выходил на прогулку ровно в 7 вечера, невзирая на погоду. Скоро его прогулки вошли в общий нормальный распорядок жизни этого тихого патриархального городка, а сам его маршрут студенты окрестили «русской петлей».
Среднего роста, с узкими, чуть сутуловатыми плечами — внешность его в целом была ничем особо не примечательна, но все же присутствовало в нем то, что отличает людей, несущих на себе, как говорили в народе, «печать божью». Высокий гладкий лоб, светлые, почти пшеничные, волосы и серые с голубизной глаза, четкие черты лица — все это приводило поначалу в замешательство новоявленных нацистских антропологов, для которых было загадкой, откуда у этого русского внешние данные почти стопроцентного арийца. «Арийская» внешность русского, по всей видимости, тоже сыграла какую-то, хотя, конечно, и не главную, роль в том, что нацисты не трогали его. Более того, порой казалось, они даже оберегали его, особенно после того, как он добровольно согласился участвовать в работах над проектом «Сома».
Этому способствовало и еще одно, в целом довольно комическое, обстоятельство. По словам доктора Кнепке, русский, прогуливаясь, в последнее время начал насвистывать не что иное, как нацистский марш «Курт Вессель» — любимый марш фюрера. Однажды как-то Ганс, спросив об этом русского, привел своим вопросом того в крайнее недоумение. Но затем, прослушав пластинку с «Куртом Весселем», он ответил так: что касается его лично, то он всегда насвистывает свой любимый «Марш красных авиаторов», а почему эта мелодия так похожа на нацистский марш, его, мол, совсем не интересует.
— Таков уж, вероятно, каприз судьбы, что в наших странах при, казалось, диаметрально противоположных идеологиях в последние годы начало происходить столь много схожих процессов, — добавил Николай и мрачно усмехнулся.
Ганс не стал разочаровывать доктора Кнепке в «лояльности» русского к национал-социализму.
Как-то в минуту откровения русский стажер рассказал Гансу, что он сам отказался, как и некоторые его соотечественники, работавшие или стажировавшиеся в Германии, от возвращения домой — там их ждала в лучшем случае тюрьма или ссылка. Некоторые подались за океан, но у него, как он сказал, нет особого желания покидать Германию до того, как он окончательно завершит свои опыты. Николай весь ушел в работу, оставляя лабораторию только ночью.
Через два года его, как специалиста по химическому синтезу, включили в группу ученых, занимавшихся непосредственно проектом создания установки по производству концентрата «сомы», и Ганс сразу заметил, как изменилось настроение русского. Он снова стал шутить, чаще, несмотря на загруженность работой, уделять ему внимание. Но затем — произошло это как раз в день совершеннолетия Ганса — все вдруг резко изменилось в лаборатории. Гитлеровское руководство поняло, что проект «Сома» вступил в свою решающую стадию, и Берлин, учитывая возрастающие трудности на фронтах, принял решение ускорить работы. В то утро к зданию лаборатории подъехали два грузовика с эсэсовцами, которые оборудовали временные посты по всему периметру вокруг лаборатории, привезли несколько рулонов колючей проволоки, вбили столбы, и к вечеру лаборатория уже была обнесена двумя рядами колючей проволоки, а небольшой сарай, примыкавший к ней, превращен в контрольно-пропускной пункт, через который только и можно было пройти внутрь.
Всем сотрудникам, в том числе отцу и старшим братьям Ганса, выдали пропуска, а тех ученых, кто непосредственно занимался созданием установки по производству концентрата «сомы» — их было шесть, включая русского стажера, — поселили во флигеле особняка Мюллеров и начали каждый день водить на работу и обратно под охраной эсэсовцев. Как объяснил Гансу старший брат, ученым удалось получить несколько миллиграммов концентрата «сомы», который был сразу же опробован на «недочеловеках» из расположенного где-то поблизости концентрационного лагеря. Результаты этих опытов оказались просто невероятными — был установлен полный и эффективный контроль над психикой подопытных, и они с большой готовностью и удовольствием выполняли все команды. Но, вероятно, плохое питание сыграло свою роковую роль, и через несколько дней все они погибли или сошли с ума.