Однажды Ганс стал невольным свидетелем разговора отца с доктором Кнепке. Доктор с металлом в голосе, который очень напоминал голос самого фюрера (и он этим очень гордился), внушал отцу, что от результата работ и от того, как скоро начнется производство концентрата «напитка богов», зависит судьба «рейха».
Отец возражал, говорил, что это очень опасно, что еще никто не знает о возможных побочных эффектах и последствиях использования того, что Кнепке называл «напитком богов».
— Не случайно, — говорил отец, — никто из тех, на ком была испытана «сома», не смог выжить или остаться нормальным человеком.
Кнепке не хотел принимать доводов отца.
— Сам фюрер знает о нашей работе и приказал сделать все возможное, чтобы установка по производству «сомы» была готова к пуску как минимум через два месяца, — резко выпалил он, вскинул руку в нацистском приветствии и вышел из кабинета отца.
После переезда ученых, занятых в проекте «Сома», во флигель и введения категорического запрета на вход в лабораторию для всех посторонних, к которым теперь относился и Ганс, он почти не видел русского. И как-то, столкнувшись с ним во дворе, когда тот направлялся, сопровождаемый эсэсовцем, в здание лаборатории, был поражен, как сильно изменилась его внешность. Он как бы постарел лет на десять. Глаза, ранее постоянно загоравшиеся веселыми искорками, совсем погасли. Русский даже не поздоровался с Гансом, не ответив на его приветствие, а просто быстро взглянул на Мюллера-младшего и еще быстрее зашагал.
Ганс знал — дела на фронтах в последнее время шли совсем неважно, и в лабораторию, проблески света из зашторенных окон которой пробивались теперь всю ночь, зачастило высокое начальство из Берлина.
Из разговоров отца со старшими братьями он понял, что установка должна быть во что бы то ни стало пущена до рождества, и стал с еще большим, чем обычно, нетерпением ждать этого праздника. В то время армады английских и американских бомбардировщиков почти каждую ночь с ревом пролетали над их городком, но почему-то не обращали ни малейшего внимания на него. Это казалось Гансу и его друзьям странным, но они, как и все другие дисциплинированные немцы, по первому сигналу воздушной тревоги бежали в бомбоубежище.
В тот вечер, дня за три до рождества, Ганс впервые решил нарушить уже установившийся распорядок — не спустился по тревоге, как обычно, в убежище, а остался в своей комнате и стал прислушиваться к нарастающему гулу приближающихся тяжелых самолетов.
Он выглянул в окно — все, вероятно, уже спрятались в убежище. Только часовой в надвинутой на самые глаза каске стоял с автоматом в руках у здания лаборатории. Тут он вдруг заметил, как из флигеля быстро выскочила знакомая фигура русского и направилась к входу в лабораторию. Солдат преградил ему путь, а затем в нарастающем рокоте моторов раздался звук выстрела, и Ганс увидел, как обмяк и упал на землю солдат, а русский, проскочив мимо него, скрылся в здании лаборатории. Очевидно, звук выстрела услышал другой часовой, сидевший на смотровой вышке, и дал очередь из пулемета. Из сторожки с автоматами наперевес выскочили четверо эсэсовцев и устремились к входу в лабораторию.
Ганс прильнул к дрожавшему от рева моторов бомбардировщиков оконному стеклу. Еще несколько эсэсовцев с автоматами, выбежав уже из служебного убежища, тоже бросились внутрь здания лаборатории, где несколько секунд назад скрылся Николай. Сквозь самолетный рев Ганс услышал короткие автоматные очереди, а затем раздался страшный взрыв. Оконное стекло, от которого он едва успел отпрянуть, треснуло и осело вниз, разбившись на мелкие куски.
Вначале Ганс подумал, что это взорвалась сброшенная с бомбардировщика большая авиационная бомба, но затем понял — взрыв произошел внутри лаборатории, откуда стали видны языки пламени. Пожар, вызванный взрывом, быстро охватил все двухэтажное здание лаборатории. Самолеты тем временем пролетели на восток, и из бомбоубежища один за другим выскочили все те, кто в нем находился.
Здесь вдруг обнаружилось, что все пожарные рукава изрезаны, а в вентиле пожарного крана повреждена резьба, и он не открывается. Только минут через двадцать к лаборатории подъехала единственная в городе пожарная машина, но пожарным оставалось лишь принять меры, чтобы огонь не распространился на соседние постройки, — спасти здание лаборатории они были уже не в силах. На следующее утро Ганс узнал, что русский подорвал себя вместе с уже готовой к пуску установкой, а также уничтожил всю техническую документацию на производство концентрата «сомы». Эта ночь запомнилась Гансу на всю жизнь.