Пушкин проснулся уже к обеду.
Голова болела так, что он уже успел пожалеть о своем пробуждении, но жажда, иссушившая горло, не давала ему покоя. Он лениво взмахнул одеялом, откидывая его и оставаясь в чем мать родила, что, впрочем, не вызвало у него никакой реакции.
Потому что так надо? Потому что не заметил? Вероятнее всего, второе. Честные люди не разгуливают по дому голышом. Перед глазами потемнело и Александр проклял вчерашнюю попойку с друзьями и товарищами: последние две бутылки, или даже три, были точно лишними, но сделать ничего уже было нельзя.
Непривычно злорадно отметив, что не он один мучается от мигрени, мужчина таки дошел до находящегося на комнатном столе графина — его и раньше мучила жажда.
Постепенно оклемавшись и осматривая свою спальню, он повернулся обратно к постели, чтобы с ужасом увидеть... Натали?
О милостивый Господь, не примени сделать это всё разыгравшимся воображением!
5
Тем временем, нашему Николаю Яновскому, за то время, что писатель покинул дом товарища, дорога лежала только в Патриотический институт на пойманной бричке без рессора*.
Убаюканный долгой дорогой, мужчина пребывал в раздумьях. Мысли его скакали, не имея под собой никакой мало-мальски очевидной подоплеки, а улыбка то озаряла, то исчезала с приятного его лица.
Временами, ведомый одними эмоциями, он записывал в свою тетрадь маленькие очерки:
Спасибо Петру Александровичу Плетнёву за то, что благодаря именно ему я получил место в этом, несомненно, прекрасном училище!
А потом, когда ему, наконец, наскучило "марать листы", он вспомнил о " Литературной газете", купленной незадолго до выезда. Её ему продал уличный газетчик-мальчишка, одетый в потрёпанную когда-то белую рубашку и шитые-перешитые флюсовые брючки. Он был так умилительно упрям в своем желании продать выпуск, что Гоголь не выдержал и таки купил его. Стоит ли говорить, что, казалось бы, дешевенькая газетка захватила его поучительными статьями и советами, а также невероятно возмутительно вкусно пахнущей типографской краской? В уголке страницы витиевато расположилась дата - п.п 1830...
Как оказалось, редактором являлся сам, что ни на есть, уважаемый Александр Сергеевич Пушкин, дорогой сердцу и творчеству друг! Он был горд этим открытием, тем более, что к третьей странице приступил с величайшим азартом. Всё бы хорошо, если бы его так страшно не укачивало в езде.
Драматург чуть отвлёкся от чтения, потерев глаз кулачком, брезгая трогать лицо пальцами, и глянул в окно, высматривая пейзаж.
Интересно. Как же поживает Александр Сергеевич? Разобрался ли он с хамом у соседнего дома? Не скучает ли? О, боже, что за чертовщина! С чего бы ему скучать? Прекрати об этом думать, прекрати!
Такому задорному человеку и в мыслях негоже томиться...
Николай опёрся локтем на свой же чемодан, и повёл нить грез в другое направление. Впрочем, ненадолго - апатия, поглощающая его при этом, напрягала, а потом он вернулся к изданию. Его не смущала дезорганизованность его действий, так как и в других аспектах был достаточно сумбурен.
Писатель перевернул следующую страницу и увидел ни к чему не примечательный взору литературок, стих.
Ну как ни к чему...
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явился ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
Явился? С нынешней политикой нетерпимости это было крайне неосторожно! Такого просто не может быть. Может, может это просто опечатка? Ошибка редактора. Газеты тщательно проверяют, они просто не могли допустить этого. О боже!
Куда, куда ты клонишь мой дорогой друг?... Пожалуй, я вновь нуждаюсь в созерцании прекрасного.
Перед его взором виделись обширные поля и цветущие пёстрыми цветами, луга. Николай смотрел на всю эту красоту, пока не уснул сладким сном. Ехать полагалось довольно долго.
Погрузившись в обволакивающую атмосферу прогретого камином зала, Николай открыл глаза. Он стоял посреди гостевой своего скромного, но, на удивление, уютного дома. За окном кружила пурга — мерцающие хлопья снега летели то вверх, то вниз. Мужчина отвёл взгляд от окна, нисколько не удивившись резкой смене поры года, и стал ближе к камину, который почувствовал даже не открыв глаза. Между двух гранитных пилонов потрескивали дровишки какого-то фруктового дерева, срубленного в середине осени. Яблонька, Белый налив, — подумал писатель, вспоминая какие плодовые деревья последними были срублены в его саду. Сев в кресло напротив огня, что всегда ждало хозяина на этом месте, Гоголь невзначай зацепил стопку бумаг, лежащих на столике неподалёку. Это оказались, столь родные ему, черновики к новой книге. Её издание писатель видел в ближайшем будущем, но не мог сказать уверенно, когда она выйдет в свет. "Вечера на хуторе близ Диканьки", — пробормотал он и улыбнулся уголками губ.