Губы Джинни скользнули по его плечу и прижались к его шее. Ее пальцы блуждали и скользили по его волосам. Ей не нужно было света — она помнила каждую черточку любимого лица. Она чувствовала, что настало время предаться своей судьбе.
— Что дальше, Стив? — прошептала она. — Я готова…
Стив видел, что она разгорячена и влага выступила там, где он должен войти в нее. Да, она готова, но он боялся сделать ей больно, потому что никогда не имел дела с девушкой. Он начал, но, когда она застонала, остановился.
— Продолжай, Стив, — шепнула она, — я слышала, что боль — только на одно мгновение. Скорее! А потом дай мне минуту передохнуть.
Стив повиновался; она снова застонала и выгнулась дугой, стиснув зубы. Он замер и подождал, пока ее дыхание выровнялось, и она с трудом проговорила:
— Теперь уже не страшно.
Благодарный и счастливый, он покрыл ее лицо поцелуями, начал снова, нежно и осторожно, и обрадовался, что она не сжимается, не кричит и не просит его перестать.
Он входил в нее нежно, медленно, лаская ее грудь губами и бережно раздувая чуть теплящийся после перенесенной ею боли огонек страсти. Очень скоро он почувствовал, что она загорается снова, и ускорил темп. Джинни уже не чувствовала боли, а наслаждение не только вернулось, но возросло. Она нежно гладила его лицо и спину; его грудь, широкая, твердая и гладкая, прижималась к ее нежным, увлажнившимся влагой желания грудям. Она и прежде знала, предчувствовала, что физическая близость со Стивом будет упоительна, но это было блаженство превыше всякой меры.
Стив продолжал нежно и неторопливо, а она извивалась и стонала, изнемогая от желания. Наконец он радостно приник к ней и излился в нее; она вошла в его ритм, и оба испытали счастливое освобождение. Ее тело прильнуло к нему, впивая каждый миг наслаждения, и он приник к ней, счастливый ее полной самоотдачей.
Потом они лежали, прильнув друг к другу, в молчании, чувствуя, что никакие слова не выразят того, что они испытали.
Через некоторое время Стив поцеловал ее и сказал:
— Я должен идти, Анна. Меня не должны застать здесь. Увидимся завтра в лагере.
Джинни чувствовала, что он опасается каких-то ее слов, обещаний, требований. Но она только тихо улыбнулась в темноте и прошептала:
— До свидания, Стив…
Стив был тронут этим тихим прощанием. Он не знал, что принесет им будущее, но знал, что хочет эту женщину снова и снова…
Он встал, оделся, пристегнул свои пистолеты и сказал ей:
— Запри дверь, Анна. И никому не открывай. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось…
Джинни видела, как он выскользнул в коридор, где горел свет, и в темноте закрыла за ним дверь. Она постояла у двери, вернулась к кровати и легла, обняв подушку, от которой еще исходил запах Стива. «Я люблю тебя, Стив Карр, — прошептала она. — Я люблю тебя и хочу. Пожалуйста, люби меня тоже».
На пути в свою комнату Стив постоял у двери Чарльза Эвери, прислушиваясь: может быть, тот ушел на какую-нибудь тайную встречу. Но из-за двери раздавался ровный храп, и Стив успокоился. Ты опять отвлекла меня, Анна Эвери, подумал он. Правда, он решил, что привязать ее к себе будет полезно для дела, но сейчас он сомневался в этом. Если он узнает, что она виновна, ему будет очень скверно на душе… Если он узнает, что она невинна, эта связь может причинить зло им обоим…
Четыре дня они ехали по зеленой равнине с разбросанными там и сям соснами и лиственными деревьями разных видов, нередко со свисающей с ветвей омелой. В заводях рек и озерах встречались заросли кувшинок, а на берегах росли ивы и черные кипарисы.
Они пересекли рельсы железной дороги, ведущей с севера на юго-восток, и проезжали мимо сонных деревушек с редко разбросанными домами и плодородными, но приносящими скудный доход землями, которые обрабатывали бедняки-издольщики и явно не процветающие фермеры. И это несмотря на то, что в Алабаме, как и в других южных штатах, сельскохозяйственный сезон был на сто дней дольше, чем на севере!
Сначала путь шел равниной и пологими холмами, местами заросшими густыми лесами; часто встречались широкие или узкие реки и ручьи. Это был Великий Индейский Путь, отмеченный иногда церквями и кладбищами первых поселенцев.
Потом холмы стали ниже, а красноватые почвы тверже. Местами встречались топкие места с ручейками, но они не причиняли обозу особых затруднений. Кроме сосен и кедров появились дубы и магнолии.
Теперь часто встречались фермы с изгородями, обвитыми белыми, голубыми и розовыми вьюнками. Теперь местность уже не носила разрушительных следов войны — фермы казались зажиточными, жители улыбались приветливо. Это сразу повысило настроение переселенцев, разговоры вечером у костра стали веселее, чаще звучала музыка.