— Она тебя узнала? — спросила я у сестры.
— Нет. Ну, то есть да, но не сразу. После того, как мы сходили к Ирэн. — Сэди помолчала. — И немного прогулялись по полю.
Я снова легла на кровать. Неудивительно, что Сэди так легко меня простила.
— И что Ирэн?
— Я же слышу твой тон, Томми.
Для людей вроде моей сестры есть свои определения. «С приветом» — слишком грубо. Я предпочитаю «с широкими взглядами». Сэди — моя полная противоположность и одновременно самая любимая личность на земле.
Но вот для Ирэн в моей голове собраны совершенно другие слова.
— Она заставила ее лечь на стол. Ей кажется, что мама аккумулирует слишком много энергии у себя в голове, и от этого у нее головные боли и проблемы с памятью. — Сэди перевела дыхание. — Томми, клянусь, я видела, как из нее поднимается что-то похожее на туман. Мама даже вздрогнула. А потом мы мило пообедали в «Кэтфиш Кинг». Ты же знаешь, как она любит «Кэтфиш Кинг». Она называла меня Сэди Луиза. Она уже сто лет меня так не называла.
Я вовремя удержалась, проглотив фразу о том, что за улучшение маминой памяти Сэди должна благодарить жареную рыбу, а не бывшую католичку/ведьму/инструктора по йоге, имеющую пристрастие к марихуане.
Два года назад врачи диагностировали у мамы раннюю стадию деменции. Одиннадцать месяцев назад папа сдался и перевел ее в больницу, специализирующуюся на болезни Альцгеймера и ее многочисленных непроизносимых кузинах.
Неизлечимо. Есть только лекарства, которые могут облегчить состояние, но обычно не помогают кардинально. Нам всем было сложно это принять, но только Сэди до сих пор страстно искала сверхъестественное чудо, которое могло бы вернуть нам маму.
— Это замечательно, — осторожно ответила я.
— Правда?
— Правда. Ты молодец.
Я не лгала. Возможность выбраться оттуда на некоторое время наверняка пошла маме на пользу. Да и кто я, беглянка, такая, чтобы критиковать способы Сэди заботиться о маме, пока ее сестрица, как обычно, в сотнях миль к северу?
Мы закончили беседу, договорившись встретиться на ранчо в середине дня, с куриными КРБ и утверждением мира. «КРБ» — это куриные рубленые бифштексы.
Я провела двадцать потрясающих минут, подставив спину шикарному водному массажеру в душе, эквиваленту сильных мужских рук, которые разминают тебе мышцы, не требуя ничего взамен.
И пока я вытиралась, мой мозг, до сих пор без устали работающий, выдал очередную картинку. Мама выдергивает сорняки в саду, напевая себе под нос грустную блюзовую песню, которая странно чужда и яркому дню, и мелиссе, и кориандру у ее колен — самым радостным из растений. И все же мелодия чудесна. Она завораживает. Мне лет тринадцать, и я стою в паре метров от мамы, нарезая сирень для милых саше, которые бабушка любит укладывать в ящички с бельем.
Когда я спросила, мама рассказала мне, что это песня Этель Уотерс, классика двадцатых годов. Она сказала, что ее мама пела ей эту песню, когда она сама была маленькой. Мама почти не говорила о своей матери, и те несколько слов, крошечный лучик света, стали редким подарком.
Странная колыбельная, подумала я. Больше похожая на оплакивание.
Разве слезы в моих глазах не говорят тебе ни о чем?
Вскоре после того, как у мамы диагностировали болезнь Альцгеймера, я стала одержима всеми версиями композиции «Am I Blue». Элла Фитцджеральд, Линда Ронстадт, Рэй Чарльз, Бэтт Мидлер, Вилли Нельсон. Тогда казалось, что мне просто не хватает той мамы, которая помнила все слова, я будто надеялась поймать ее голос, записать в память, как на диктофон, чтобы снова услышать его в своей голове.
Но теперь я подумала, а возможно ли, что в свои тринадцать лет я подсознательно уже чуяла — что-то не так. И песня была подсказкой.
Холодный палец страха пробрался под толстый махровый халат, собственность отеля. Я вздрогнула. Посмотрела в зеркало и велела себе собраться, расчесывая пальцами мокрые пряди волос, спускавшиеся до середины спины.
Я никогда не верила в каскады, выстриженные челки и утюжки для выравнивания. Я просто мыла волосы. Расчесывала. И позволяла сохнуть на воздухе.