А потом склонилась над унитазом и меня стошнило.
Вчера ночью я немного засиделась в «Гугле», отыскивая детали об Энтони Марчетти. Детали эти были достойны плохого голливудского фильма.
Я нашла сайт Хораса Финкеля, коренного жителя Чикаго, сантехника двадцати четырех лет от роду, который заявлял себя «ведущим историческим блоггером десяти главных криминальных лордов Чикаго».
До убийства семьи Беннет Марчетти был первой ракетой, поставлявшей героин в южную часть Чикаго. Блог открыто связывал его с тринадцатью убийствами, но ни одно из них не было доказано полицией (или Хорасом).
Блоггер описывал Марчетти как романтическую фигуру, любителя прогуливаться по Раш-стрит в черном дизайнерском пальто с красным шарфом на шее и двухметровым телохранителем за плечом. Марчетти считал красный шарф своим талисманом, потому что тот был на нем во время неудачного покушения конкурентов. Позже он якобы символично использовал красные шарфы, чтобы душить предателей.
Неважно было, правда это или нет. Важно было то, что Энтони Марчетти был человеком, в случае с которым это могло оказаться правдой.
Я протерла лицо холодной салфеткой и пять минут чистила зубы, избавляясь от привкуса рвоты. Подкрасила свои зеленые (покрасневшие после вчерашнего) глаза, нанесла тональный крем, но скрыть солнечный ожог не вышло.
Я попыталась забыть о том, как мы с Хадсоном танцевали медленный танец на истертом сапогами полу под фальшивое пение Санты, выводившего в караоке «Friends in Low Places» Гарта Брукса. Из бара мы вышли в половине двенадцатого, и, когда я отказалась следовать за ним в отель, где он временно окопался, Хадсон заказал мне большую чашку крепкого черного кофе. И проводил до папиного пикапа, припаркованного на открытой площадке у суда. Он заставил меня выпить половину чашки, прежде чем отпустил за руль. Без поцелуя. Добрый знак, сказала я себе.
Волосы почти высохли, я расчесала их и, как всегда, решила не укладывать. Пнула в сторону кучку вчерашней одежды, беспечно сброшенной на скрипучий деревянный пол, и отправилась к высокому гардеробу в спальне. Два ряда ящиков всегда принадлежали Сэди, третий был мой.
Я открыла нижний и отодвинула в сторону рассыпающуюся ленту выпускника, корону с тремя недостающими камнями и полупустую упаковку тампонов. Коробка из-под сигар пряталась в углу, под стопкой вылинявших от времени «лошадиных» лент за победы. Я спрятала ее туда неделю назад, как только нашла в ящике папиного кабинета. И теперь приподняла крышку, задохнувшись от запаха табака и ощущения потери. Я погладила воспоминания пальцами — наручники, несколько старых фотографий, вылинявший красный платок, часы, папин серебряный значок федерального маршала.
Потерла слова, выгравированные под орлиными крыльями: «Справедливость. Надежность. Служба».
Мы с Сэди были слишком маленькими, чтобы помнить что-либо о папиной работе. Я всегда чувствовала, что это был путь, который выбрал для отца наш дедушка.
Так или иначе, папа никогда не рассказывал про те годы. Он мало говорил, особенно о личном. Точка. И все то время, что мы его помнили, он был просто карикатурой на техасского фермера. Каждый день вешал свою ковбойскую шляпу на один и тот же крючок на кухне — сразу как заходил в дом.
Он был сексистом, как все мужчины его поколения. Не прикасался к грязным тарелкам, не складывал одежду. Ровно в пять обед должен был быть на столе, а все его дети уже за столом — в ожидании папы. Нас могли наказать за то, что кровати застелены неидеально. Если они с мамой ссорились, мы знали, что уступит она.
Но он был всегда с нами. Когда мама исчезала в своей комнате или в своих мыслях, он оставался на месте. Как скала. И любимицей у него была я, не Сэди. Мы охотились, мы рыбачили, мы ездили верхом — и все это в уютной тишине, которую я больше ни с кем не могла испытать.
Я уронила значок обратно в коробку и покопалась в ней еще, пока не нашла старый снимок, который и собиралась найти.
Маленькая девочка с длинными спутанными волосами сидела на пегой лошади и улыбалась высокому мужчине в ковбойской шляпе, державшему лошадь под уздцы. Он улыбался в ответ. Его загорелое лицо рано постарело от палящего техасского солнца. Это был хороший день, хоть я и не помнила почему. Папа, видимо, тоже так думал, иначе бы не хранил эту фотографию.
Почему ты не сказал мне, что я не родная?
Я сунула фотографию в задний карман, на удачу или чтобы успокоиться. Или для того и другого.