— Нет, для меня этот рецепт не годится. Я слишком старомодна. Мне хочется изменить свою жизнь, но не таким способом. Это ты у нас сумасшедшая
— Да, есть немного, — добродушно улыбнулась Патрисия, — но именно поэтому я и умею радоваться жизни.
Несмотря на то, что Гонсала не во всем согласилась с Патрисией, эта беседа в целом принесла ей заметное успокоение. Мысли Гонсалы потекли теперь в обратном направлении. Она стала ругать себя за то, что еще совсем недавно рассуждала о связи Антониу с Жулией как о свершившемся факте и на этом строила все свои посылки. Иначе говоря — испугалась раньше времени, накрутила себя и едва не сползла в глубокую депрессию. Что же касается Патрисии, то она права в главном: Гонсале и впрямь следует изменить свой образ жизни — почаще ходить в театры, в рестораны, или позволить себе какое-нибудь увлекательное путешествие, например, по Европе.
Исполненная желанием без промедления начать новую жизнь, Гонсала в тот же день сделала над собой усилие и как можно ласковее обратилась к Сан-Марино:
— Ты выглядишь уставшим, дорогой. Давай сходим куда-нибудь, развеемся! Поужинаем в ресторане или просто погуляем у моря. Нам обоим это будет полезно. Признаюсь, я тоже очень устала от домашних забот.
Сан-Марино воспринял ее слова с нескрываемым раздражением:
— Я слишком занят важными делами, чтобы разгуливать по ресторанам! А ты перегружаешь себя по собственной глупости! За все хватаешься сама, вместо того чтобы предоставить это горничной или кухарке. Ты даже не допускаешь мысли, что кто-то может управиться и без твоего деятельного участия. Скажи, разве я не смог бы, например, самостоятельно показать Жулии дом Монтана и вручить ей ключи?
Это был серьезный просчет, допущенный Сан-Марино. Не следовало ему сейчас упоминать о Жулии! Он и сам это понял, да было уже поздно: Гонсала впала в истерику.
— Имей в виду, Антенну, второй Евы в своей жизни я не потерплю! — кричала она. — А первая — та, что на портрете, больше не интересует тебя, ты уже несколько дней даже не подходишь к ней. Все твое внимание теперь обращено на Жулию! Так вот, знай: я не вынесу это унижения и подам на развод!
Не говори Глупости! Попытался урезонить ее Антониу. — Я не виноват, что эта девушка Жулия, так похожа на мать они все мне очень дороги, как родные дочери. Успокойся, будь благоразумной!
—.Дочери?! Антониу, не смеши меня! Ты столько лет их не видел, тебя никогда не интересовало, живы они или давно умерли.
— Ошибаешься! Я постоянно общался с Алексом — официантом. Он мне рассказывал об Отавиу, о девочках. Я и деньги ему предлагал, но он всегда отказывался. Ты несправедлива ко мне!
— Твои объяснения ничего не стоят. Я все равно подам на развод, — уперлась Гонсала, и Сан-Марино вынужден был сменить тактику.
— На развод? После двадцати пяти лет совместной жизни? Накануне серебряной свадьбы? — произнес он с укоризной, но не строго, а так, будто собирался лишь слегка пожурить ее. — Ведь мы уже начали подготовку к этому празднику! Представляешь, соберутся наши друзья, мы пойдем в церковь… Такой прочный и долговечный брак стоит отметить!
— Чего стоит наш брак на самом деле, ты знаешь не хуже меня, — ответила на это Гонсала. — двадцать пять лет сплошной фальши и лицемерия! Нам нечего праздновать, Антониу!
— Неправда, у нас прекрасная семья! Мы всегда были нужны друг другу. А твоя ревность к моей юношеской любви просто неуместна. Я ведь все тебе объяснил насчет того портрета…
— Не передергивай! — оборвала его Гонсала. — Я имела в виду вовсе не портрет, а…
— Жулию? Дочку Отавиу? Ты вбила себе в голову, будто я увлекся ею. Но это оскорбительно и для нас с тобой, и для Жулии, которая даже не подозревает, какие тут кипят страсти. Опомнись, Гонсала! Я наверняка не идеальный муж, но ты всегда жила в достатке. Я старался…
Едко усмехнувшись, Гонсала вдруг заметила:
— Кстати, раньше ты никогда ничего не объяснял мне с таким усердием! Что же произошло сейчас? Я оказалась права насчет дочери Отавиу? Или ты панически боишься развода? Боишься, что скандал повредит твоему имиджу и не позволит попасть в сенат?
В их диалоге впервые возникла пауза. Все аргументы Сан-Марино были исчерпаны, он не знал, как в данном случае следует отвечать жене. Просто смотрел на нее с болью и досадой.
— Что, неприятно слышать правду? Спросила Гонсала даже с некоторым Сочувствием. — А мне, представь, тошно жить в нескончаемой лжи! Я устала, мне свет не мил. Уйди с моих глаз, Антониу!
— Хорошо, хорошо, побудь одна, успокойся, — пробормотал он, пятясь к выходу, и думал о том, что Гонсала сейчас опять станет заливать свою печаль текилой или виски.