— Нет! Это выше моих сил! — признался Сан-Марино.
— В таком случае, тебе надо прибегнуть к хитрости. Покажи ей все статьи о смерти Григориу, пусть она это узнает от тебя и угомонится. Ей ведь не захочется выискивать доказательства вины собственного отца!
На том они и порешили.
Сан-Марино, позвонив Жулии, предупредил ее, что беседа будет конфиденциальной, но она все равно сказала о своей поездке Алексу.
— Ты не говори папе, что я туда поехала. Сан-Марино хочет что-то рассказать мне без свидетелей. Я очень волнуюсь.
— Я тоже, — сказал Алекс. — Что же он может такого сообщить, чего мы не знаем о смерти сеньора Григориу?
Сан-Марино беседовал с Жулией долго, используя возможность любоваться ею. Постоянно повторял, что ему тяжело обо всем этом вспоминать, но раз уж Отавиу зацепил болезненную тему…
А если отбросить все ужимки и словесную шелуху, то сказал Сан-Марино о смерти Григориу примерно следующее: старик умер сразу же после ссоры с Отавиу, а тот, осознав свою вину, решил покончить с собой и выбросился с балкона.
Жулия, разумеется, была ошеломлена услышанным, и Сан-Марино обнял ее этак по-отцовски, а затем стал взволнованно говорить ей слова утешения:
— Не волнуйся, дорогая моя Жулия. Даст Бог, Отавиу никогда не вспомнит о той трагедии. А если это и произойдет, мы оба ему поможем… Ты такая красивая, Такая необыкновенная!.. Я никогда не брошу ни Отавиу, ни тебя!
— Спасибо! Вы так добры к нам, — растроганно отвечала ему Жулия. — Я даже не знаю, как вас благодарить.
Вернувшись, домой, она спросила у Алекса:
— Ты знал, что дедушка умер после ссоры с моим отцом? Почему ты мне об этом не сказал?
— Не хотел добавлять тебе хлопот.
— А о той публикации тоже знал?
— Но это же грязная ложь! Мало ли чего люди тогда болтали! Если хочешь знать, то я даже не уверен, поругался ли на самом деле Отавиу с твоим дедом.
— Это правда. Мне Сан-Марино сказал. Прости, Алекс, но ты не должен от меня ничего скрывать.
— Хорошо, — согласился он. — В таком случае, я должен рассказать тебе об Элиу Арантесе.
— Кто это?
— Бывший адвокат сеньора Григориу. Много лет о нем ничего не было слышно, а когда Отавиу очнулся, Арантес разыскал меня и хотел рассказать что-то важное о смерти твоего деда. Потом в него стреляли, и он снова исчез!
— Что же он мог знать?
— Понятия не имею! Но мне известно, что к той фальшивке в газете Арантес тоже приложил руку!
— Так это он организовал ту публикацию?
— Не могу этого утверждать. Но знаю одно: твой отец его не любил. Не доверял ему. Все время повторял, что Арантес занимается какими-то темными делами. Жулия, я опасаюсь, как бы сеньор Элиу не начал нас шантажировать. Скажет, например, что хочет показать Отавиу ту заметку об убийстве… Или рассказать ему о попытке самоубийства… Отавиу такого удара не переживет!
— Нет, мы не должны этого допустить! Где он сейчас?
— Не знаю. Кто-то его преследует, он скрывается. Но не так давно опять пытался поговорить со мной по телефону, только нас разъединили.
— Господи, что ему от нас нужно? — совсем расстроилась Жулия.
— Если бы я знал! Но этот человек всю жизнь был связан с бандитами, так что ждать от него чего-нибудь хорошего не приходится.
— Мы должны его найти! — решительно заявила Жулия. — До того, как он успеет что-то сделать папе.
— А как его найти? Мы можем только ждать, пока он снова не появится, — развел руками Алекс.
— Нет, я знаю, кто может нам помочь! — воскликнула Жулия. — Это влиятельный человек, и ему можно доверять. Я поговорю с Сан-Марино, Алекс!
Находясь под впечатлением от встречи с Жулией, Сан-Марино пришел в свою потайную комнату, к заветному портрету. А там его ждал сюрприз: Гонсала!
— Что тебе здесь нужно? Как ты сюда вошла? — рассердился он.
— Мне хотелось понять… — в задумчивости произнесла Гонсала. — Ведь это она лишила меня твоей ласки, твоего внимания.
— Ну и что, поняла? — грубо бросил ей Сан-Марино
— Да, кажется, сегодня до меня кое-что дошло
— И что же?
— А то, что этот портрет переживет нас всех, но не пере станет быть всего лишь картиной на стене! Эта женщина, к которой я ревновала тебя всю жизнь, мертва! Я соперничала с хостом и красками, а не с живой женщиной. Только сегодня я поняла всю абсурдность своей ревности, своих страданий. А ты продолжаешь жить в этом абсурде, воспринимая его как норму! Но ты взгляни: это портрет, и больше ничего, и ты не в силах что-либо изменить, Антониу!