Не имея ничего добавить, Оливио получил от секретаря протокол своих показаний и прочел его. Убедившись, что сказанное передано правильно, он подписал протокол.
Когда Оливио снова сел на место, он встретился взглядом с Нисией. Блондиночка, до сих пор болезненно переживавшая потерю мебели, была ошарашена:
– Следовательно, вы и есть тот самый?…
– Да, или, вернее, был им.
Сбитая с толку, в полном замешательстве, она опустила голову.
Начальник полиции вызвал Бимбо. Агент был одет в нарядный, бросающийся в глаза костюм.
– Сеньор Даниэл Батиста, известный под именем Бимбо, сообщите следствию, как был арестован Просперо Басселино.
Бимбо начал рассказывать, как, находясь в кино, в обществе некой знакомой сеньоры, он…
Нисия порывисто встала и обратилась к начальнику полиции:
– Я плохо себя чувствую, сеньор! Может быть, вы разрешите мне удалиться?…
– Сеньора собиралась сделать какое-нибудь заявление?
– Нет, сеньор. Мне нечего сказать.
– Не пожертвуете ли вы собой и не побудете ли здесь еще немного?
Бимбо возобновил прерванный рассказ… Он услышал крики женщины. Она, выходя из туалета, заметила лежащего у стены человека. Позвала на помощь. Он бросился из зала. Опознал пострадавшего. Принял экстренные меры для обнаружения преступника.
Начальник полиции обратился с вопросом к Просперо:
– Вы знакомы с присутствующим здесь агентом Даниэлем Батиста, по прозвищу Бимбо?
– Да, знаком. Он был моим помощником в полицейском участке. Осел, мошенник, человек без совести. Далеко пойдет…
Сеньор Галдино позвонил в колокольчик. После минутного молчания:
– Это он обнаружил вас в обморочном состоянии около уборной кинотеатра «Альгамбра»?
– Не знаю. Я пришел в себя только на койке в больнице.
– А кто на вас напал?
– Тоже не знаю. Помню только, что, направившись в туалет, я пробыл там две-три минуты. Когда я возвращался обратно в зал, неизвестный, шедший мне навстречу, задел меня локтем. Я обругал его… и больше ничего не помню…
Про себя он подумал: «С Макале, у которого спрятаны деньги, я, может быть, когда-нибудь договорюсь, но с полицией – никогда!»
Сеньор Галдино спросил:
– Вы знаете кого-либо из присутствующих здесь свидетелей?
– Всех, более или менее. В частности, эту девушку. Она обошлась мне не помню во сколько конто. Эта та самая, которая…
Вновь прозвучал колокольчик. Просперо умолк.
Оливио Базан вполголоса спросил Нисию:
– Это он и есть?
– Да. Грубая скотина, даже не заплатил за мебель…
– О!..
Допрос продолжался.
– Обвиняемый Марио Силва!
Куика поднялся с места.
– Расскажите полиции о себе. Где работаете, где живете, на какие средства?…
– Сеньор начальник, – начал Марио, – я служил буфетчиком в 38-м кафе, на проспекте, около церкви… Однажды познакомился с одной девушкой, портнихой…
Нисия снова встала:
– Сеньор, я прошу вас, умоляю…
– Если вы действительно чувствуете себя так плохо, разрешаю вам удалиться.
Нисия направилась к выходу. Оливио успел насмешливым тоном спросить ее:
– Он тоже один из ваших принцев?
– Лучший из всех. Представьте себе, каковы остальные!..
– Черт возьми, вы не женщина, вы трамвай, в котором всегда найдется место еще для одного пассажира!..
Удалявшаяся Нисия не расслышала его слов.
А допрос тянулся медленно. Он продолжался еще несколько часов.
Лампочка
В камере было жарко, как в пекле. Нечем было дышать. По всему помещению распространялось зловоние, от которого выворачивало наизнанку желудок. Здесь было одно-единственное оконце, и то загороженное решеткой. Поэтому в камере темнело очень рано. Вернее, в ней всегда царил полумрак.
В четыре часа пополудни, когда солнце уже покидало окошко, наступала темнота. Насвистывая, приходил тюремщик и поворачивал выключатель – под потолком загоралась двухсотсвечовая лампочка; при ее ярком свете и обстановка камеры и сами заключенные являли собой еще более страшную картину.
В этот вечер, в обычный час, цербер пришел включить свет. Кабан, наблюдавший за ним через решетку, вступил в разговор:
– Дай немного света, приятель, а то здесь весь этот сброд сходит с ума…
Однако лампочка не загоралась. Узники искали глазами стеклянный шарик, подвешенный к потолку, и не видели его. Как бы оправдываясь, тюремщик воскликнул:
– Тьфу ты черт, не зажигается, каналья!
– Ну и дьявол с ней! – равнодушно заметил кабан. В камере было около сорока человек. Некоторые попали сюда накануне, другие несколько раньше, на прошлой неделе, а были и такие, что находились здесь неизвестно с какого времени… Этих уже нельзя было выпускать на свободу: почти голые, с отросшими слипшимися волосами и всклоченными, грязными бородами, скрывавшими черные, давно немытые лица, они выглядели ужасно. Марио не видел их в темноте, но представлял, как они стоят или сидят в самых необычных позах. Нельзя было сделать и шагу, чтобы не наткнуться на соседа. Несчастные, которым нужно было отыскать отхожее место, откуда через верх лилась вода, растекаясь по цементному полу, или те, кто пробирался к крану, чтобы напиться из пригоршни, тратили на это немало времени и сил.
На каждом шагу они на кого-нибудь наступали, и в ответ раздавались стоны и ругань; им угрожали ножом или кинжалом, не замеченным во время обыска в полиции.
Среди последней партии арестованных было много босяков, захваченных в облаве у ночных притонов. В темной камере босяки орали, пели и изрыгали проклятия. И так как никто не мог ни лечь, ни тем более заснуть, то камера в ночные часы превращалась в сумасшедший дом.
Привлеченный диким гулом тюремщик ничего не мог рассмотреть в глазок. Желая узнать, что же происходит, он выкрикнул:
– Кабан!
Ответа не последовало.
– Кабан! Тебя что, удавили?…
Среди рева послышалось что-то, похожее на рычание, и вскоре у решетки появилось чье-то заросшее лицо. Тюремщик направил на него карманный фонарь. Узнав доносчика, он распорядился:
– Кончай с этой кутерьмой!..
Лицо исчезло. Тут же шум голосов усилился, смешиваясь с какими-то странными звуками – то сыпались кулачные удары, пинки и оплеухи. Глухой гул потревоженного осиного гнезда нарастал. Доносчик был избит охваченными бешенством босяками. Такова была обстановка в камере, когда машина с новым грузом бродяг и подозрительных личностей остановилась перед зданием участка.
В числе других арестованных с этой машиной был доставлен хилый парнишка, схваченный на окраине города внезапно нагрянувшим нарядом полиции в тот момент, когда на длинной кирпичной стене фабрики он писал слово «Мир».
Вновь прибывших повели в камеру. Тюремный надзиратель открыл тяжелую железную дверь, и полицейские пинками и подзатыльниками загнали несчастных в погруженную во мрак, переполненную яму.
В камере некуда было ступить, и их встретили с ненавистью. Закрывая дверь за новыми арестантами и слыша доносившуюся оттуда брань, тюремщик злобно расхохотался:
– Хоть пожрали бы друг друга, не велика потеря…
Он вернулся в дежурку, где дремали усталые агенты. Сел за стол, закурил сигарету, недовольно прислушиваясь к реву, который сотрясал камеру, где задыхались люди.
– К утру, когда станет прохладнее, эта кутерьма прекратится…
Парнишка, арестованный за то, что писал на стене слово «Мир», сделал в темноте два шага и остановился: идти дальше в этом хаосе было невозможно. Неожиданно он спокойно, негромко сказал:
– Я электромонтер!
Никто не услышал его. Он повторил:
– Я электромонтер!
Кто-то из стоявших рядом расслышал эти слова:
– Не будь ослом! Кому до этого дело?
Электромонтер воспользовался тем, что с ним заговорили:
– Вы что, не понимаете? Ведь я могу исправить электричество!